Л. Гинзбург

Тынянов-литературовед

// Гинзбург Л.Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство-СПБ, 2002.- 768 с. - С.446-466.


 

446
Тынянов-ученый, рано уступив дорогу Тынянову-романисту, не реализовал до конца запас своих мыслей. Он написал меньше, чем продумал. Вот почему научное дело Тынянова особенно отчетливо раскрывалось перед теми, кому довелось с ним общаться, перед его учениками, слушателями его лекций. Я принадлежу к их числу. В 20-х годах Тынянов читал лекции - историю русской поэзии - в Ленинграде, на Высших курсах искусствоведения при Государственном институте истории искусств.
Читал он их сначала на Галерной, потом в "Зубовском доме" на Исаакиевской площади. Слушать Юрия Николаевича сюда приходили не только всех поколений студенты Высших курсов, но и студенты университета, и даже вовсе не студенты. То, что я хочу рассказать о Тынянове-ученом, основано и на печатных его трудах, и на этих навсегда памятных впечатлениях студенческой и аспирантской поры.
Я не собираюсь развернуто говорить о научных положениях Тынянова и о выводах, к которым он пришел (это особая тема), - но о том, как он обращался с предметом своего изучения. Я пробую восстановить какие-то черты Тынянова-исследователя. Но ведь это и черты Тынянова-человека - он был очень целостен в своих творческих проявлениях. Уже многое сказано о тесной связи его романов с его литературоведческими трудами.
Друзья (Каверин, Степанов, К. Чуковский) вспоминают об особом артистизме, отличавшем Тынянова в науке и Тынянова в быту, - с его имитациями окружающих, с его рассказами в лицах о людях далекого прошлого, рассказами столь непосредственными и личными, как если бы и это были люди сегодняшнего его окружения. Но Тынянов в быту был не только артистичен: в частном с ним разговоре - на разные темы - мы узнавали всё ту же напряженность наблюдения, неожиданные ходы резко аналитической мысли.
Есть ученые разного типа. Тынянов по всему своему складу был изобретателем, открывателем. Помню, как на научных заседаниях, обсуждениях мы ждали, когда же заговорит Тынянов; иногда он долго молчал. Ждали поворота. Вот он заговорит, и факты пе-

447

реместятся, предстанут в новом соотношении, непредвиденном и очень точном. Он и писал только тогда, когда сознавал эту возможность открытия, поворота.
Это относится и к большим его работам (сравнительно большим - он был немногословен), и к статьям, даже самым кратким. В работах Тынянова всегда есть своего рода научный сюжет, развязка, решение задачи. Но отнюдь не в порядке игры ума. Все, напротив того, питается упорной черновой работой. Подготовительную работу Тынянов не обрушивал на читателя.
Читатель видел совсем другое - незаменимую связь изучения литературы с самой литературой, с артистическим пониманием литературы прошлых лет, с острым интересом к проблематике литературы современной. Читатель безошибочно чувствовал, что этот ученый - сам участник литературного процесса 1920-1930-х годов. И еще об одной черте Тынянова хочется сказать сразу. Идеям его была присуща не бесспорность, не неотменяемость (такого не бывает), но применимость, очень долговечная и прочная.
Есть мысли, и очень существенные, которые действуют по прямому назначению, и вообще по прямой - от учителя к ученику. И есть - расходящиеся кругами: они обладают способностью влиять в разных контекстах и на больших расстояниях от предлагающей их статьи или книги. Так было с идеями Тынянова. Они порождали новые соображения, применялись и проверялись на практике. Причем на материале, самим Тыняновым еще не обследованном.
Пересаженная в новую среду концепция продолжала работать и приносить новые результаты. Есть опасность, от которой хочется предостеречь. Наследство замечательных ученых воспринимается нередко в виде отстоявшихся, заведомо известных читателю формул. Для иных молодых филологов тыняновская "Проблема стихотворного языка" - это теснота и единство стихового ряда - и все.
Формула, и в самом деле очень важная, поглотила многообразие идей, способных активно жить и работать, вступая в непредвиденные соотношения. Нужна не канонизация выхваченных из контекста формул ученого, а непредрешенное прочтение его трудов, включение его мыслей в новые исследовательские связи. Это относится не только к трудам Тынянова. В Институте истории искусств отношения между учителями и учениками были своеобразны.
Учебный процесс не отличался там регулярностью, обстоятельно разработанной и устойчивой программой; многое совершалось само собой, стихийно. Суть там была в другом, - в том, что перед студентом сразу, с первых учебных дней, в многообразии индивидуальных проявлений раскрывались сила и прелесть научного таланта.
В институте (точнее, на Высших курсах) тогда преподавали Тынянов, Эйхенбаум, Жирмунский, Томашевский (позднее - Гуковский, Энгельгардт), преподавали такие лингвисты, как Щерба, Виноградов, Ларин, Якубинский, Бернштейн. Все они ходили по коридорам, спорили на открытых

448

для студентов заседаниях, читали лекции в холодных, плохо освещенных комнатах, превращенных в аудитории. И читали они главным образом о том, над чем в данный момент сами думали и работали.
И у студента сразу рождалось желание, иногда робкое, иногда преждевременно самонадеянное, как-то переступить поскорее границу, отделяющую его от мира научного опыта, исследования, знания. Подобные переходы совершаются иногда постепенно, незаметно, иногда же под воздействием толчка, и осознаются тогда как психологический поворот, перелом. Мне также пришлось испытать это переживание поворота, и связано оно было с Тыняновым.
В конце моего пребывания на первом курсе (весной 1923 года) я прочитала у Тынянова в семинаре доклад на тему о двух балладах 1810-х годов - "Людмиле" Жуковского и "Ольге" Катенина; обе они представляли собой самобытную переработку баллады Бюргера "Ленора". Исходные положения моего доклада не были самостоятельны. Об этих балладах, о спорах вокруг них Тынянов уже говорил на лекциях, развивая свою концепцию борьбы между младоархаистами и карамзинистами. Отправляясь от этого, я подробно проанализировала оба текста, подробно их сопоставила с немецким оригиналом Бюргера. Тынянову доклад понравился. Не помню точно сейчас, что именно он сказал. Во всяком случае, дело было совсем не в обилии похвал - Тынянов вообще был в своих выражениях сдержан.
Важно было ощущение, что ему интересно, что в докладе он нашел что-то для себя новое, что разговор был не условно-педагогический, а всерьез. Решающим тут являлось наше отношение к Тынянову как носителю исследовательской мысли. Если ему интересно, значит что-то получается, нужно продолжать. Доклад о "Людмиле" и "Ольге" стал для меня одним из тех моментов, когда перед человеком мгновенно приоткрывается обязательность его будущего поприща.
И это переживание, быть может, более интенсивное, чем в будущем переживание любого успеха. Но именно тот исследовательский тип, который воплощал для нас Тынянов, не позволял обольщаться легкостью, быстродостижимостью целей. Уже тогда угадывалось, что открывающаяся перспектива - это перспектива безостановочных усилий. Мое непосредственное и частое научное общение с Тыняновым продолжалось несколько лет.
В 1925 году Эйхенбаум и Тынянов организовали семинар для группы своих учеников (туда входили и университетские ученики Эйхенбаума). Из докладов участников семинара в значительной мере сложился сборник "Русская проза" (1926), затем "Русская поэзия". У Бориса Михайловича первоначально был замысел создать силами семинара и его руководителей историю русской литературы. Сборники статей он отчасти рассматривал как предварительные эскизы.
Потом произошло то, что часто происходит, - ученики начали уклоняться в разные стороны. Единство интересов было потеряно. Эйхенбаум и Тынянов считали этот кризис закономерным; в 1927

449

году они объявили, что участники семинара больше не нуждаются в их руководстве. После распада семинара несколько человек (Бухштаб, Гофман, Каверин, Коварский, Степанов, Гинзбург) некоторое время продолжали еще встречаться и обсуждать доклады. Председателем был избран В. А. Гофман.
Бывал на этих обсуждениях и Гуковский, не входивший в большой семинар. Распаду его предшествовал характерный эпизод. В первой половине 1927 года Эйхенбаум, решил обсудить в семинаре свою новую и любимую теорию "литературного быта". Литературный быт мы встретили недоброжелательно. Выслушав возражения, Эйхенбаум сказал: - Семинарий проявил полное единодушие. Я - в ужасном положении. Но положение могло быть еще ужаснее.
Представьте себе, что так лет через пять вы начали бы говорить какие-нибудь там новые, смелые вещи и я бы вас не понимал. Ведь это было бы ужасно! К счастью - сегодня все получилось наоборот! Борис Михайлович был неотразимым полемистом. 2
Статья Тынянова "Архаисты и Пушкин", начатая в 1921 году и завершенная в 1924-м, была напечатана после "Кюхли", в 1926-м (сборник "Пушкин в мировой литературе"), но ученики Тынянова уже знали тыняновскую трактовку декабристской литературы из его выступлений и лекций 1922-1924 годов, из наших с ним разговоров. И мы восприняли "Кюхлю" как переключение в другой регистр долгого исследовательского труда.
По поводу же имевших место попыток расчленить Тынянова на положительного романиста и отрицательного литературоведа замечу: и настоящий ученый, и настоящий писатель прежде всего мыслят; и невозможно, чтобы один и тот же человек, сочетающий оба рода деятельности, одновременно и о тех же предметах мыслил бы противоположным образом. У Тынянова было свойство, выработанное в борьбе со старым, академическим литературоведением, - не доверять формулам, существующим по инерции.
Тынянов заслужил, чтобы так отнеслись и к собственному его научному творчеству. Все еще где-то бродит готовое умозаключение: Тынянов был опоязовцем (хотя и поздним) - следовательно, он должен был отрывать литературу от действительности. А он вот не отрывал... Напротив того. В чем смысл и пафос работы Тынянова над литературным наследием декабристов?
В своих ранних работах Тынянов действительно говорит о борьбе младоархаистов (декабристская группа писателей) с карамзинистами как о борьбе чисто литературной. Но он дал такую расстановку сил, такой анализ исторических соотношений, от которого оставался один только - притом логически неиз-

450

бежный - шаг до понимания поэтики декабристов как исторически обусловленной литературной политики (к этому я еще вернусь).
Но Тынянов не говорил отдельно о взглядах декабристов и отдельно об их стихах. Он показал - впервые, - как эти взгляды воплотились в темах, жанрах, в словах декабристской поэзии. Конкретно - он показал эстетическую нераздельность мысли и слова. Мировоззрение русских людей 1810-1820-х годов раскрывалось в слове - единице поэтического искусства. Тынянов мыслил исторически и не мог мыслить иначе, иначе подходить к предмету исследования. Это было его изначальным, органическим свойством.
Справедливы поэтому указания на особое положение Тынянова в рядах формальной школы, к которой он принадлежал. В 1916-1919 годах изданы были в Петрограде три выпуска "Сборников по теории поэтического языка". Авторы их организовали Общество изучения поэтического языка - ОПОЯЗ (аналогичные задачи ставил себе Московский лингвистический кружок, куда входили Роман Якобсон, П. Богатырев, Г. Винокур). Тынянов не участвовал в "Сборниках"; он позднее других появился в ОПОЯЗе.
Молодых исследователей объединяло стремление в противовес прошлым академическим традициям изучать литературу в ее специфике, в ее словесной конкретности.
В 10-х и в начале 20-х годов школа в основном разрабатывала теоретическую поэтику: поэтический язык в его отличии от практического, проблемы повествовательного сказа или сюжета и т. д. В кругу этих вопросов сложились первоначальные теоретические положения ОПОЯЗа: произведение есть "сумма приемов"; прием превращает сырой, внеэстетический материал в художественное построение.
Несколько позднее среди представителей формальной школы возникло стремление разобраться в закономерностях литературной эволюции, и эта попытка сразу же нанесла удар формуле - искусство как прием. Формула эта неизбежно вела к теории имманентного развития литературы, то есть развития внутреннего, в основном независимого от социальных воздействий.
Приемы устаревают, теряют свою ощутимость (автоматизируются), тогда возникает необходимость их замены, обновления, возвращающего искусству его действенность. Но оказалось, что без социальных и идеологических предпосылок можно только указать на потребность обновления, но невозможно объяснить: почему же побеждает именно эта новизна, а не любая другая? Невозможно оказалось обосновать самый характер обновления, его конкретное историческое качество.
Так рушилась теория замкнутого литературного ряда, развивающегося по своим внутренним законам. Крупнейшие советские филологи, начавшие свою деятельность под знаком ОПОЯЗа, Б. Эйхенбаум, В. Шкловский, Б. Томашевский (В. Жирмунский в 1919-1920 годах посещал собрания ОПОЯЗа, но полностью никогда не разделял его теоретические установки), со временем пришли к историческому и социальному пониманию

451

литературы.
Это был сложный процесс, но признаки новых методологических поисков появились довольно скоро, уже в середине 20-х годов, - поворот, без сомнения, во многом подсказанный историко-литературными работами Тынянова первой половины десятилетия. Тынянов всегда, с самого начала был историком литературы (что, впрочем, не мешало, а помогало ему быть блистательным теоретиком).
Он пришел в ОПОЯЗ сравнительно поздно, после активной работы в Пушкинском семинарии С. А. Венгерова; пришел потому, что его привлекала новая и острая проблематика исследования литературной специфики, привлекала борьба против академической рутины и против абстрактной эстетики символистов. Но Тынянов принес с собой два неотъемлемых свойства своего научного мышления - чрезвычайный интерес к смыслу, к значению эстетических явлений и обостренный историзм.
Именно эти свойства и должны были разрушать изнутри первоначальную доктрину формальней школы. Однако в первой половине 20-х годов Тынянов не считал нужным заявлять о какой-либо особой позиции. Он принимает теоретические положения раннего ОПОЯЗа, в известной мере пользуется ими в своих первых статьях. Так порой возникают в этих статьях несовпадения между теоретическими формулами и построением конкретного историко-литературного процесса. Историзм, разумеется, не личное свойство Тынянова. Тынянов - человек, творчески сложившийся после революции.
Он вобрал в себя страстное желание эпохи разобраться в прошлом через настоящее, в настоящем через прошлое. Историзм был воздухом 20-х годов. 1925 год. Несколько человек на набережной; среди нас Тынянов, без пальто, с кепкой в руках. В какой-то ускользнувшей из памяти связи он говорил о Шкловском: - Виктор - монтер, механик... - И шофер, - подсказывает кто-то. - Да, и шофер. Он верит в конструкцию. Он думает, что знает, как сделан автомобиль... А я, я - детерминист.
Я чувствую, что жизнь переплескивается через меня. Я чувствую, как меня делает история. Тынянов не остался на своих первоначальных научных позициях. От 20-х годов до 40-х его исследовательский метод эволюционировал, и развитие это не было равномерным и гладким. В этом очерке я меньше всего стремлюсь приписать мнениям Тынянова непогрешимость. Речь идет здесь о его научном облике, о методологических тенденциях, об открытиях, до сих пор питающих нашу исследовательскую мысль.
Но открытия не бывают ведь окончательными. Научная мысль должна идти дальше. Тынянов именно этого и ждал от своих учеников. На вопрос, понравилось ли ему выступление одного молодого литературоведа, Тынянов как-то ответил:

452

- Да, да, доклад хороший. Но только ученики должны всегда превосходить своих учителей, а там этого не было... Такие оценки дразнили, побуждали напряженно искать свое собственное решение.
Я пожаловалась как-то Тынянову, что мне мешают иногда его точки зрения, что из-за них трудно бывает сказать свое (я занималась тогда прозой Вяземского). - А вы не обращайте на нас внимания, - сказал Тынянов. - Не получается. - Вот мы в университете страдали от другого. Оттого, что многие наши учителя ничего не понимали в литературе. Решительно ничего! - Сейчас, по-видимому, ученики страдают оттого, что учителя понимают слишком много... - Мда, это тоже нехорошо, - заключил разговор Тынянов. 3
Присущий Тынянову историзм сказался в каждом из его конкретных исследований литературного материала, даже в самых ранних. На чисто теоретические высказывания Тынянова 20-х годов - в особенности это относится к статье 1924 года "Литературный факт" - в большей мере повлияла теория имманентного развития, теория антиисторическая, поскольку историк показывает явление в его связях с другими явлениями действительности, отбирая и раскрывая при этом связи, с его точки зрения наиболее существенные.
В статье "Литературный факт" Тынянов трактует еще литературную эволюцию как чередование автоматизации и обновления художественных принципов. Но и в этой статье - характерное тыняновское стремление понять "литературные факты" в их изменяемости, в борьбе и движении. Тынянов протестует против статичности старых литературных формул. Следующее теоретическое высказывание Тынянова о характере литературного процесса - это статья "О литературной эволюции".
Она появилась в другой обстановке, в 1927 году, когда перед бывшими опоязовцами вплотную стояли уже социологические проблемы. Среди старых моих бумаг сохранилась запись: "Ю. Н. на днях говорил со мной о необходимости социологии литературы..." Датирована эта запись началом июля 1926 года.
Через два года, в 1928-м, в журнале "Новый леф" № 12 появились тезисы Тынянова и Р. Якобсона "Проблемы изучения литературы и языка", в них выдвинуто было требование сочетания синхронического изучения языка и литературы с диахроническим (то есть историческим) и провозглашалось, что история литературы или искусства тесно связана с другими историческими рядами. Но еще раньше на первой же странице статьи "О литературной эволюции" Тынянов писал: "Построение... замкнутого литературно-
Тынянов-литературовед 453 го ряда и рассмотрение эволюции внутри его наталкивается то и дело на соседние культурные, бытовые, в широком смысле социальные ряды и, стало быть, обречено на неполноту". Соотношение литературного ряда с социальным Тынянов предлагает изучать начиная с "соседних", ближайших рядов и фактов: литературные отношения, быт, в условиях которого существует литература, с которым она взаимодействует.
Он опасался упрощения литературных проблем при непосредственном, без промежуточных звеньев, обращении к наиболее общим социальным предпосылкам. "Доминирующее значение главных социальных факторов, - пишет Тынянов, - этим не только не отвергается, но должно выясниться в полном объеме, именно в вопросе об эволюции литературы..." Историзм становится орудием анализа произведения литературы во всей его словесной, материальной конкретности.
Это сочетание, характернейшее для его исследовательских установок, Тынянов и стремился обосновать в статье "О литературной эволюции". Статья эта во многом предвосхищает опыты структурной поэтики наших дней. При этом она отмечена неизменно историческим пониманием структуры произведения и ее элементов. Литературное произведение Тынянов предлагает понимать как систему. Своего рода системой являются и литературные направления, и литература данной эпохи в целом.
Тынянов пользуется такими понятиями, как конструктивный принцип, как доминанта (господствующий элемент системы, который подчиняет себе и определяет остальные). Казалось бы, здесь налицо все данные для замкнутого, изолированного изучения литературного произведения. Но у Тынянова это совсем не так. На первый план он выдвигает понятие функции.
Элементы художественного произведения существуют не сами по себе и не в виде механической суммы, но в динамической связи друг с другом и с общим контекстом произведения. Значение художественного слова возникает в этом контексте и изменяется в зависимости от дальнейшей исторической жизни произведения. "Соотнесенность каждого элемента литературного произведения... с другими и, стало быть, со всей системой я называю конструктивной функцией данного.элемента", - писал Тынянов*.
Произведение также имеет свои исторически изменяющиеся функции, потому что оно, в свою очередь, соотносится с системой литературы; эволюция же литературы в целом определяется фактами социальными. Так произведение литературы Тынянов в конечном счете стремится исследовать и как особую художественную структуру, и в его связях с разнообразными явлениями действительности. Сейчас уже нельзя согласиться с рядом положений тыняновской статьи 1927 года. Так, связывая литературный ряд с социаль-
--------------- *Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 281, 272.

454

ным, Тынянов все еще говорит об отдельных рядах. Притом лишено определенности понятие быта в качестве ряда, ближайшего к литературе. Но есть в этой статье нечто и сейчас в высшей степени актуальное.
Ее живое, плодотворное начало - убежденность исследователя в том, что и теория литературы не может не быть историчной, что даже отдельные, отвлеченные от целого литературные элементы не существуют как статические и всегда себе равные. Нет, например, славянизмов вообще. Славянизмы в системе Ломоносова совсем не то, что в произведениях архаистов, где они становятся боевым знаком в литературной полемике и борьбе.
А в послепушкинской поэзии славянизмы (очи, уста и т. п.) - это уже только украшение слога. Динамичен и тыняновский подход к проблеме жанра, одной из основных в теории литературы: "В изолированном... от системы произведении мы жанра и вовсе не в состоянии определить, ибо то, что называли одою в двадцатые годы XIX века, или, наконец, Фет, называлось одою не по тем же признакам, что во время Ломоносова...
Изучение изолированных жанров вне знаков той жанровой системы, с которой они соотносятся, невозможно. Исторический роман Толстого не соотнесен с историческим романом Загоскина, а соотносится с современной ему прозой".* Так изменялась исторически функция стилистических элементов, функция жанров и т. д. Теоретичность столько же свойственна научному складу Тынянова, сколько и историзм. И он знал, что теория литературы имеет свою специфику - она работает на историческом материале. В основном теоретическом труде Тынянова, в книге "Проблема стихотворного языка", эта историчность теоретического объекта не всегда прямо указана, но всегда присутствует; она заложена в самом ходе исследовательской мысли. В своих научных работах Тынянов лаконичен.
Обширные знания, обширный переработанный материал, огромную энергию мысли он сосредоточил на небольших пространствах. Идей у него было много, и он не всегда предлагал их в развернутой форме. К числу таких вскользь оброненных утверждений принадлежит одно очень важное - мысль о неизбежной историчности восприятия произведения искусства. "Неосторожно говорить по поводу какого-либо литературного произведения о его эстетических качествах вообще...
Обособляя литературное произведение, исследователь вовсе не ставит его вне исторических проекций, он только подходит к нему с дурным, несовершенным историческим аппаратом современника чужой эпохи".** Это сказано уже в статье "Литературный факт" (1924), а через три года в статье "О литературной эволюции" Тынянов писал: "Изолированное изучение произведения есть та же абстракция,

--------------- * Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 275-276. ** Там же. С. 258-259.

455
что и абстракция отдельных элементов произведения. По отношению к современным произведениям она сплошь и рядом применяется и удается в критике, потому что соотнесенность современного произведения с современной литературой - заранее предустановленный и только замалчиваемый факт"*. Итак, в искусстве нет и не может быть восприятия внеисторического, но историзм этот может быть непроясненным, бессознательным или "замалчиваемым", в силу определенной исследовательской установки.
Проблемы современности, актуальности произведения для Тынянова были столь же важны, как и проблемы его исторического бытия. Те и другие вытекали из единого понимания динамичности искусства. Тынянов выступал с непосредственными откликами на литературные явления текущего дня или недавнего прошлого. Ему принадлежат статьи о Брюсове, Блоке, Хлебникове, статья "Промежуток" (1924) с характеристиками Есенина, Ходасевича, Ахматовой, Маяковского, Сельвинского, Пастернака, Мандельштама, Тихонова.
Не все суждения Тынянова-критика сейчас убедительны, не все прогнозы его оправдались. Но безошибочность никогда ведь не была уделом настоящей критики. Ее удел - ответы на назревшие вопросы; такие ответы порою надолго сохраняют свою действенность. Современность, однако, нужна была не только Тынянову-критику. Литература прошлых эпох жила для него двойной жизнью - в своей исторической характерности и в своей актуальности для современного сознания.
Литературоведение тем самым имело для Тынянова двойную задачу. В восприятии потомков творчество писателя постепенно теряет свои острые углы, пафос борьбы и преодоления, резкость противоречий, оно становится гладким. Надо сорвать этот омертвевший покров и вернуть произведению всю сложность и полноту его первоначальной исторической жизни, многообразие его связей с литературой и действительностью. Это дело историка литературы. Но на этом не кончается его дело.
Он не археолог, не реставратор, он деятель современного научного и литературного движения. Литературу прошлых эпох он должен показать своим современникам не только такой, какой она была, но и такой, какой она им нужна сейчас, увиденной глазами сегодняшнего человека. Решение двух этих задач и придает смысл занятиям историей литературы.
Тыняновская теория изменяющихся функций литературы - не должна ли она была привести к утрате самого произведения, растворившегося в несходных восприятиях разных эпох, разных социальных групп и литературных направлений? Не угрожал ли Тынянову тот самый субъективный психологический подход, с которым он всегда боролся во имя познания конкретных вещей и

--------------- * Тынянов Ю, Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 273.

456

объективных исторических процессов?
Полагаю, что на этот вопрос можно ответить отрицательно. Каждая наука устанавливает для себя объект изучения, выделяя нужные ей стороны, отвлекаясь от остальных. Так науки, рассматривающие явления объективной действительности, сознательно отвлекаются от психологической точки зрения. Тынянов исследует измененное художественным контекстом значение слов, скрещение поэтических ассоциаций, но исследует их как свойства самого произведения.
Это оказалось возможным именно в силу тыняновского историзма, - историзма, имеющего дело со всеобщностью (ограниченной, понятно, эпохой, социальной средой) значений и оценок. Всеобщность значений притом вовсе не предполагает однопланность значений, противопоказанную многозначному поэтическому слову.
Именно исторически складывающаяся обязательность значений поэтического слова позволила Тынянову говорить о системе - системе литературы, системе литературного направления, наконец, отдельного произведения. Представление об исторической изменяемости этих систем сочетается у него с представлением об их бытии, независимом от случайностей индивидуального восприятия.
Произведение существует в его исторически первоначальном значении, которое исследователь раскрывает читателю, и оно существует в преломлении, современном этому исследователю и читателю. Существует, наконец, произведение "в веках" - промежуточные этапы его исторической судьбы; они оставляют на произведении свои следы и в той или иной мере учитываются последующими поколениями. Такова сложная, многопланная жизнь объективно нам данного явления искусства.
Не знаю, готовился ли Тынянов к своим лекциям обычным академическим образом. Во всяком случае, он готовился к ним всей своей напряженной жизнью исследователя. В небольшую, до краев переполненную аудиторию на лекции по истории русской поэзии Юрий Николаевич приходил с книгой поэта в руках. Он листал томик стихов, он читал стихи (превосходно читал) и объяснял их, как бы импровизируя. Но все знали: эта кажущаяся импровизация - плод упорных изучений. Впрочем, форма мнимой импровизации имела свой смысл.
Мысль не предлагалась готовая, отстоявшаяся и успокоенная, она возникала у нас на глазах. Речь Тынянова не была ни легкой, ни гладкой. Он задумывался, иногда запинался, подбирал слова. И молодые люди следили за механизмом мысли ученого - это было поучительное зрелище. Тынянов объяснял дело поэта, то показывая большую историческую перспективу, то сосредоточиваясь на поэтическом слове, на мельчайшем стиховом элементе.
Тут раскрывался его удивительный дар восприятия поэтического произведения в его конкретности, в его словесной материальности. Казалось, он берет в руки эту поэти- 457 Тынянов-литературовед ческую вещь, осторожно ощупывает, поворачивает перед аудиторией разными ее гранями. И аудитория напряженно ждала, зная, что сейчас перед ней возникнет новое решение, мысль, неожиданная, но крепкая, оправданная всей предшествующей работой. Тынянов не был сознательным педагогом.
Он, вероятно, не размышлял над тем, как лучше научить людей их будущему профессиональному делу. Но он учил их своей преданностью труду и мысли, чувством научной ответственности, отвращением ко всяческой болтовне. Все, кто учились у него, учились совмещать исторический охват с конкретным анализом факта действительности и поэтического слова; учились чуждаться бездумного описательства и увлечения неосмысленными явлениями формы. Тынянову всегда нужен был смысл, значение литературных явлений.
Одна исследовательская линия вела отсюда к историческому обобщению, другая - к анализу, детальнейшему и всегда динамическому, самой словесной материи. В предисловии 1923 года к "Проблеме стихотворного языка" Тынянов писал: "Задачей настоящей работы является именно анализ специфических изменений значения и смысла слова в зависимости от самой стиховой конструкции. Это потребовало от автора обоснования понятия стиха как конструкции..."
В "Проблеме стихотворного языка" Тынянов не декларировал только, а путем точного анализа показал смысловой заряд так называемых формальных элементов. Вернее, показал, что нет формальных элементов, как таковых, а есть значащая форма. Значение это может быть обширным и важным, а может быть пустяковым - это другое дело. Тынянов писал свою книгу полвека тому назад, а школьное литературоведение до сих пор учит тех, кого следовало бы научить любить и понимать литературу, сначала пересказывать содержание, а потом кратко перечислять "художественные особенности".
"Проблема стихотворного языка" - книга насквозь теоретическая (о вопросах прямо исторических речь здесь идет сравнительно редко), но и в ней Тынянов никогда не теряет из виду историческое качество своего материала. Историчность этой книги, так сказать, подразумеваемая. "Единство и теснота стихового ряда, динамизация слова в стихе... совершенно отличают самую структуру стиховой лексики от структуры лексики прозаической"*.
И Тынянов показывает, как в стихе "смысл каждого слова является в результате ориентации на соседнее слово"**. Он показывает это, в частности, на примере стихотворения Блока: В кабаках, в переулках, в извивах, В электрическом сне наяву

--------------- * Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка: Статьи. М., 1965. С. 133. ** Там же. С. 125.

458

Я искал бесконечно красивых И бессмертно влюбленных в молву . Анализ этих строк подтверждает чисто теоретическое положение.
Но опирается он на историческую концепцию поэтики Блока и, шире, поэтики символистов, которые, "употребляя слова вне их связи и отношения к основному признаку значения, добивались необычайной интенсивности колеблющихся признаков..."". То же относится к истолкованию баллады Жуковского "Алонзо". Небеса кругом сияют, Безмятежны и прекрасны... И надеждой обольщенный, Их блаженства пролетая, Кличет там он: Изолина! И спокойно раздается: Изолина! Изолина! Там, в блаженствах безответных.
Подробно и точно Тынянов проследил, как подготовляется закрепление в слове "блаженствах" колеблющегося признака пространственности. Опять вопрос теоретический, но его нельзя было бы решить без проникновения историка в поэтическую систему Жуковского. Методологическая специфика Тынянова - в непрестанном скрещивании историзма с интенсивнейшим восприятием конструкции произведения. 4 Тынянов 30-х годов проявляет все больший интерес к тому, что в 20-х годах он называл дальнейшими социальными рядами.
Ранний Тынянов мог недооценивать непосредственное значение этих "дальнейших рядов", но в своих историко-литературных работах он никогда не отрывал литературу от действительности. Напротив того, он всегда искал факт, который пружинит и подымает большое обобщение. У него было острое исследовательское и писательское чутье факта и документа. Притом - ни малейшего документального фетишизма.
"Есть документы парадные, и они врут, как люди", - утверждает Тынянов в заметке, предназначавшейся для сборника "Как мы пишем" (1930)". Тынянов искусно владел фактами - рычагами, от действия которых разваливались благополучные формулы ложноакадемической

--------------- *Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка. С. 123. **Юрий Тынянов - писатель и ученый: Воспоминания, размышления, встречи. М., 1966. С. 196.

459

науки.
Слепота на факты - вот характернейшая, по убеждению Тынянова, черта дурного литературоведения. В 1964 году в десятом номере "Вопросов литературы" опубликована юношеская работа Тынянова "Литературный источник "Смерти поэта"" (публикация 3. А. Никитиной). В 1914 году Тынянов подготовил этот доклад для Пушкинского семинария С. А. Венгерова. В статье девятнадцатилетнего исследователя (а это статья исследователя, но еще сидящего на студенческой скамье) ясно виден будущий Тынянов.
Стержень статьи - открытие дотоле неизвестного факта: устанавливается связь лермонтовской "Смерти поэта" с посланием Жуковского "К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину" (1814), в котором идет речь о трагической судьбе драматурга Озерова*. Это открытие обставлено анализом литературных отношений, жизненных обстоятельств, политической ситуации, стиховой структуры. Много точных подробностей. А главное - энергия мысли, которая ищет уже сжатое выражение, не вынося пустых мест, проходных фраз.
Фраз в этой студенческой статье нет, но есть пафос, - пафос любви к поэзии и к поэтам России, которую Тынянов пронесет сквозь всю свою недолгую жизнь. В статье "Достоевский и Гоголь" (1921) научный метод Тынянова 20-х годов уже определился. В центре построения также фактическое открытие: "Село Степанчиково" Достоевского помимо социального обобщения содержит личный памфлет, речи Фомы Опискина пародируют гоголевские "Выбранные места из переписки с друзьями".
Тынянов присмотрелся к текстам, к фактам действительности, к литературным отношениям и увидел то, чего до него не замечали: Достоевский не только учился у Гоголя, но боролся с Гоголем - чтобы стать Достоевским. Для Тынянова противоречия и борьба - неиссякаемая движущая сила развития литературы. Пародийное начало в "Селе Степанчикове" - найденный и подтвержденный щедрым материалом доказательств факт.
Концепция этих отношений возникает на стыке литературы и социальной действительности; биография Достоевского, общественная позиция Гоголя служат ей материалом. Тот же методологический принцип - в статье 1923 года "Пушкин и Тютчев". Литературный процесс есть борьба и движение вкось, Тютчев как "архаист" боролся с Пушкиным, и Пушкин, утверждает Тынянов, не имел оснований восторженно приветствовать нового поэта**.
В этой статье разработан фактический материал отношений Пушкина и Тютчева (история упоминаний или умолчаний Пушкина о Тютчеве, история появления стихотворений Тютчева в пушкинском "Современнике" 1836 года и т. д.).

--------------- * При этом Тынянов показывает, что Лермонтов трактует тему по-своему, иначе, чем Жуковский.
** В данной статье я не исследую вопрос о Пушкине и Тютчеве, а излагаю точку зрения Ю. Н. Тынянова, столь характерную для его методологии и его понимания литературных отношений 1830-х годов.

460

В то же время статья эта очень теоретична и для Тынянова принципиальна. Она опровергает концепцию безмятежной преемственности в литературе, ханжескую идею: все хорошие писатели любили и благословляли друг друга.
Статья "Пушкин и Тютчев" на сложном материале утверждает простую истину: у больших писателей есть творческие принципы, поэтому они не всеядны (это не значит, конечно, что большие писатели стремятся искоренить придерживающихся других творческих принципов). Стилистическая деталь, конкретный факт литературной и общественной жизни в процессе исследования растут, разветвляются, дорастают до исторического обобщения, до теоретической формулы. Все это можно найти и в более поздних статьях Тынянова.
В статье "Пушкин и Кюхельбекер" история их отношений складывается из ряда заново истолкованных фактов: социальный состав Лицея, философские источники мировоззрения Кюхельбекера, вопрос об адресате лицейского стихотворения "К другу-стихотворцу", дуэль Пушкина и Кюхельбекера, Кюхельбекер как прототип Ленского и т. д. В статье "Сюжет "Горя от ума"" речь идет о Чаадаеве, Кюхельбекере, Байроне - в их сложном соотношении с темой Чацкого.
Каждый из них введен в статью с данными своей биографии - писателя и политического человека. Но разговор об этом - одновременно и разговор о проблеме сюжета в ее художественной специфике, о жанре комедии и ее национальных традициях. В книгах Тынянова молодой филолог может научиться многому. В том числе тщательной, точной, неутомимой работе над выявлением и обоснованием факта. Да, именно у этого прирожденного теоретика и человека смелых обобщений.
Тынянов-ученый был открывателем, был ниспровергателем принятых на веру мнений, но он почитал научную дисциплину, накопление материала, строгое требование знаний. Он уважал это в своих лучших университетских учителях. Своим ученикам Тынянов рассказывал (не без подразумеваемого упрека), как он однажды спросил С. А. Венгерова: в каких номерах герценовского "Колокола" напечатаны такие-то статьи? "Как, - сказал Венгеров, - я вас при университете оставляю, а вы еще не читали весь "Колокол"?
Да как это возможно?" И Тынянов об этом рассказывал с удовольствием, любуясь в старом профессоре вкусом к материалу. Тынянов знал цену мелким мыслям, но заведомо мелких фактов для него не существовало. Он считал, что факт надо подержать в руках и посмотреть, не приведет ли он к чему-нибудь крупному. Тынянов знал, что филологу нельзя начинать с конца, что ему нужны подробности. Научная обстановка, которую создавал вокруг себя Тынянов, исключала некоторые явления, еще и сейчас бытующие.
Это толстые сочинения на пустом месте, это молодые люди, которые начинают с "Войны и мира" и "Медного всадника" (если не с Толстого или Пушкина в целом), но которым дотоле никогда

461

не случалось своими глазами присмотреться к "мелким фактам", к тем, из которых Тынянов добывал свои большие выводы. В ранних работах Тынянова - в отличие от более поздних - связь литературы с действительностью дается через ближайшие ряды.
Но внутренняя логика исследования неизбежно вела от ближайших рядов к дальнейшим. Вот, например, статья 1921 тода "Стиховые формы Некрасова". В ней поставлена проблема стихового прозаизма. По словам Тынянова, Некрасов ввел "в классические формы баллады и поэмы роман и новеллу, со сказом, прозаизмами и диалектизмами, а в формы "натурального" фельетона и водевиля - патетическую лирическую тему. Смещением форм создана новая форма колоссального значения, далеко еще не реализованная и в наши дни"*.
В статье отсутствуют социальные предпосылки литературной работы Некрасова, дальнейшие социальные ряды. Но вся характеристика некрасовской демократической поэтики строится так, что эти дальнейшие социальные ряды как бы подключаются сами собой, - характеристика подошла к ним вплотную, их остается только назвать. Это относится и к крупнейшей из историко-литературных работ Тынянова 20-х годов - к его статье "Архаисты и Пушкин".
Для научной деятельности Тынянова 20-х годов "Архаисты и Пушкин" - произведение центральное. Эта большая статья (в сборнике "Архаисты и новаторы" она занимает сто сорок страниц) создавалась долго, в 1921-1924 годах, постепенно вбирая в себя опыт литературоведческой мысли Тынянова. Те, кто общались с Юрием Николаевичем в эти годы, учились у него, слушали его лекции, - присутствовали тем самым при становлении этой итоговой работы. В "Архаистах и Пушкине" завязываются будущие романы Тынянова.
Эта статья в то же время эталон его научного метода 20-х годов. Она вся растет из протеста против формул, повторяемых по инерции. Русская литература 1810-1820-х годов традиционно рассматривалась под знаком борьбы классицизма и романтизма. Причем и в современных, и в позднейших высказываниях по этому поводу господствовала чрезвычайная путаница и чересполосица.
Шишковская "Беседа" считалась, например, оплотом классицизма, хотя именно карамзинисты были "классиками" по своим позициям в русской литературе 1810-х годов, куда они внесли дух систематизации и организованности, нормы "хорошего вкуса" и логическую дисциплину. Для литературных староверов, однако, последователи Карамзина - злостные романтики; но романтики для них точно так же и те молодые поэты, которые стремились в 20-х годах возродить торжественную оду XVIII века.
--------------- *Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 25.

462

Эту путаницу получила в наследство и углубила история литературы XIX века. Заново посмотреть на литературные отношения декабристской поры, увидеть реальные факты, увязшие в противоречивой терминологии, - вот задача, стоявшая перед Тыняновым. В порядке полемической крайности он при этом считал, что может вообще обойтись без понятий классицизм-романтизм. В статье "Архаисты и Пушкин" Тынянов писал:
"Сами литературные деятели двадцатых годов иногда тщетно гнались за неуловимыми понятиями классицизма и романтизма... и эти понятия оказывались разными в разных литературных пластах. Происходило это... вследствие того, что у нас "готовые" (на деле, конечно, тоже не готовые, а упрощенные) западные формулы прикладывались к сложным национальным явлениям и в них не умещались"*. Национальная традиция является решающей и закономерной; иностранные влияния случайны, пока они не освоены этой традицией.
Теоретическую формулировку этих положений Тынянов дает в статье 1921 года "Тютчев и Гейне": "Генезис литературного явления лежит в случайной области переходов из языка в язык, из литературы в литературу, тогда как область традиций закономерна и сомкнута кругом национальной литературы.
Таким образом, если генетически стих Ломоносова, например, восходит к немецким образцам, то он одновременно продолжает известные метрические тенденции русского стиха, что и доказывается в данном случае самою жизненностью явления"**. Нельзя механически переносить схему одной национальной литературы на другую. Исходя из русской действительности 1810- 1820-х годов Тынянов произвел новую расстановку сил.
Вместо классиков и романтиков - карамзинисты и младоархаисты, "славяне", то есть, в сущности, группа писателей-декабристов. Эта расстановка сил прочно вошла в нашу историю литературы. Сейчас она кажется само собой разумеющейся, но ведь ее надо было найти. Борьба младших архаистов с карамзинистами рассматривается в плане стилистическом, жанровом. С одной стороны - культ малых форм и среднего слога, с другой - требование монументальных жанров, возвышенности и просторечия.
Но связь этого разделения и противопоставления с социальной действительностью, с политикой очевидна. Не заметить ее можно, только подходя к статье "Архаисты и Пушкин" с готовой уверенностью в том, что Тынянов должен был отделять литературу от жизни. На деле же в "Архаистах и Пушкине", как и в статье о "Стиховых формах Некрасова", близлежащие ряды литературных отношений непосредственно устремлены к дальнейшим социально-историческим рядам и смыкаются с ними за текстом. Впрочем, не только за текстом.
В "Архаистах и Пушкине", например, прямо говорится о том, что архаистическая поэтика имела
--------------- * Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968. С. 52. ** Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 29.

463

двойное политическое применение: "Младшие архаисты (в отличие от старших членов "Беседы". - Л. Г.) - радикалы (Катенин, Грибоедов) и революционеры (Кюхельбекер). Здесь сказывается разница между архаистичностъю литературной и реакционностью общественной.
Для младших архаистов второй момент отпал и тем ярче проявился первый"*. Об этом сказано вскользь. В своих работах первой половины 20-х годов Тынянов как бы еще "стесняется" подробно вдаваться в социально-исторические соображения. Но он дал уже к статье политический ключ. В обращении к старине, к архаическим формам языка и литературы, естественно, ищет опору общественная и политическая реакция.
Но молодым "радикалам" и революционерам, людям русской дворянской революции также нужна традиция XVIII века, питающая торжественность новой гражданской поэзии. В статье "Архаисты и Пушкин" нет этих формулировок, но они вытекают из всего ее содержания. Она тем самым прокладывает дорогу пониманию стиля как выражения исторически обусловленного мировоззрения писателя, - пониманию, имевшему столь важное значение в дальнейшем развитии нашей истории литературы.
И пробивал этот путь Тынянов не декларациями, а рядом конкретных открытий. Проблема расстановки литературных сил 1810-1820-х годов - это одновременно и проблема творческой эволюции Пушкина. Тема Пушкина здесь самое главное. Начинающему Пушкину уже в 1818 году становится тесно в арзамасских пределах. В поисках нового опыта он сближается с архаистом Катениным; по преданию, говорит ему, "как Диоген... Антисфену, - побей, но выучи".
Но Тынянов показывает и другое: девятнадцатилетний Пушкин уже перерос простодушное ученичество. У архаистов он берет только то, что ему может понадобиться в его неудержимом движении, что пригодится для будущего грандиозного пушкинского синтеза. Так, Пушкину, в сущности, не понадобился "высокий план" младоархаистов; его привлекает, главным образом, их интерес к "простонародности", к просторечию, из области "низших жанров" поднимающемуся на уровень большой литературы.
Объем "Архаистов и Пушкина" - около семи печатных листов. Для Тынянова, с его лаконизмом, это очень много. Но лаконизм, собственно, остается в силе - большая часть статьи состоит из ряда исследовательских эпизодов. Каждый из них - открытие нового факта, нового ракурса, и все они служат общей мысли. Обширный материал сжат, мысль скреплена формулировками. Одно из таких исследовательских звеньев - раздел о "Руслане и Людмиле", в котором Тынянов устанавливает связь между этой поэмой и воздействием на Пушкина катенинских литературных мнений. Другое звено: главка о Кюхельбекере как прототипе Ленского.
--------------- * Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. С. 26.

464

Отдельная главка посвящена анализу стихотворения Пушкина "Ода его сиятельству графу Д. И. Хвостову". Это характернейший образец тыняновского научного метода: открытие конкретного исторического факта, подтвержденное многообразным материалом, в процессе исследования расширяющееся до важных обобщений.
Стихотворение Пушкина, парадоксально связавшее с Байроном всеми осмеянного Хвостова, рассматривалось обычно как пародия на оды этого графомана и члена шишковекой "Беседы". Тынянов раскрывает в стихотворении смысл гораздо более серьезный - скрытую полемику Пушкина с теоретиком и практиком новой оды Кюхельбекером, отчасти с Рылеевым, подобно Кюхельбекеру откликнувшемуся одой на смерть Байрона в охваченной восстанием Греции.
Тонкий анализ пародийных элементов "Оды" скрещивается с анализом откликов Пушкина на высказывания Кюхельбекера в его программной статье "О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие". Пушкин не приемлет попытку воскресить торжественную оду, заставив оду служить новой гражданской поэзии. Пушкин ищет новые формы, соответствующие сознанию современного человека.
Так частный, конкретный вопрос о смысле и направленности "Оды его сиятельству графу Д. И. Хвостову" дорастает до вопросов самых принципиальных для эстетики Пушкина. Наибольшей остроты достигает тыняновский анализ (исторический и стилистический) в разделе статьи, посвященном "любопытному поэтическому состязанию", тайной полемике между Катениным и Пушкиным. Впервые объяснен смысл стихотворений Катенина "Элегия", "Старая быль".
Они содержат намеки, тайные упреки, обращенные к Пушкину после его "Стансов" и "Друзьям" - произведений, которые Катенин воспринял как отступничество от дела декабристов. Сложный анализ текстов стихотворений Катенина, его писем, различных свидетельств, обстоятельств и отношений ведет в конечном счете к расшифровке стихотворения Пушкина "Ответ Катенину". ""Ответ" Пушкина был гневен и ироничен", - пишет Тынянов.
На первый взгляд - собрание литературных комплиментов, на самом деле - горечь, полемика, скрытая в каждом слове. Биографический факт установлен, но Тынянову не свойственно останавливаться на этом, ему нужен теоретический вывод. И он развивает теорию двупланности как характерной черты "семантического строя тогдашней поэзии".
Может быть задан вопрос: стихотворение "Ответ Катенину" - разве для многих читательских поколений оно не существовало в своей эстетической ценности и до того, как Тынянов истолковал его шифры? Конечно, существовало; для читателей произведение может полноценно существовать на разных уровнях полноты его восприятия. Дело же историка литературы восстановить произве-

465
дение в первоначальной данности ассоциаций, в исходном авторском замысле, понятном не только адресату, но, вероятно, и многим современникам. Тынянов и восстановил эти исторические значения, возрождая живую связь по этического слова с действительностью, с конкретностью литературных отношений, в конечном счете отношений общественных. Почему, говоря о Тынянове-ученом, больше всего хочется говорить о его историзме?
Потому что здесь - пафос Тынянова, главный нерв его деятельности, научной и писательской. Произведение не было для него иллюстрацией к истории, ни история - комментарием к произведению. Тыняновский историзм проникал в самую плоть произведения, в его словесную ткань. У искусства есть, конечно, вечные темы - исконные вопросы жизни и смерти. Но предстают они в многообразных исторических воплощениях. Для эстетического переживания существеннейшим является единство идеи и формы, значимость формы.
Вечное же само по себе формы не имеет. Историзм двулик: он обращен в прошлое и в современность. Антиисторизм не всегда понимает, что уйти от истории - то же, что уйти от сопряженного с ней понятия современности. Понятие это возникло очень поздно - вместе с историческим мышлением.
Великая литература французского классицизма, например, была очень национальной и в высшей степени выражала свою эпоху и свою социальную действительность, но ей казалось, что она осуществляет вневременные законы прекрасного и разумного. Нельзя гордиться чувством современности, в частности пониманием современного искусства, пытаясь при этом отделаться от истории. Логически они нерасторжимы. В Тынянове историк и современный литератор сочетались удивительно стройно.
Он брал произведение и спрашивал: что оно значило в своем первоначальном историческом бытии? Что моим современникам сейчас _от него нужно? Тынянов был именно современным литератором. Он любил это слово. Он говорил, что в России пушкинской поры поэты и прозаики были сверх того литераторами, универсальными профессионалами литературного дела, в которое, по их представлению, входило многое: стихи и художественная проза, филология, история, критика и журналистика.
Тынянов - филолог и автор романов, киносценарист и переводчик Гейне. Для него все это - единое литераторское дело. И Тынянов вовсе не был исключением. Все студенты литературного факультета Института истории искусств писали стихи (некоторые и прозу, но это было менее обязательно). Нам казалось, что это естественно, и даже казалось, что историк литературы, изучающий

466

стихи, должен иметь практическое понятие о том, как это делается.
Нам казался тогда нормальным путь от литературы - хотя бы от неудавшихся опытов - к истории литературы, или, наоборот, из истории литературы к литературе (путь Тынянова), или совмещение этих занятий. Виктор Шкловский был теоретиком и писателем; Каверин, уже профессиональный писатель, написал историко-литературную книгу о Сенковском ("Барон Брамбеус"), Среди сочинявшихся от случая к случаю куплетов студенческой песни был и такой: И вот крадется, словно тать, Сквозь ленинградские туманы
Писатель - лекцию читать*, Профессор Т. - писать романы. Профессор Т. - это Тынянов. О романе же, который пишется, мы узнали от самого автора. Есть старая добрая традиция - любимого учителя после лекции провожают домой, продолжая возникший в аудитории разговор, спрашивая и споря. Так бывало, понятно, и с Тыняновым. А несколько раз бывало и так: по дороге, на углу Фонтанки и Невского (там была тогда лодочная станция), брали лодку и выезжали на Неву - белым весенним ленинградским вечером.
Если ученикам было тогда лет по двадцать, то учителю не было тридцати. Все на равных правах гребли, сменяясь на веслах. Вот так, на Неве, в лодке, Тынянов однажды рассказал нам о том, что Корней Иванович Чуковский уговорил его написать роман для юношества о Кюхельбекере. И он рассказал кое-что о том, какой это будет роман. Рассказывал Тынянов, немного смущаясь, а мы немного удивились, но только в первую минуту, потому что, в общем-то, все это было вполне естественно.
Намечалось еще одно воплощение того материала, той мысли, которая была уже нам знакома из лекций, из разговоров, - ведущей мысли "Архаистов и Пушкина". Но Тынянов знал, что дело обстоит непросто, что уже во второй половине XIX века гибкое, многопланное литераторство пушкинской поры перестало существовать и этот синтез нужно создавать заново.

1965, 1974

--------------- * Имеются в виду В. Каверин, Н. Тихонов. 467