В. С. Баевский

История русской поэзии: 1730-1980. Компендиум.

М.: Новая школа, 1996. - 320 с.


       

Оглавление

Введение ....................................
Часть I
XVIII век ИЕРАРХИЯ ПОЭТИЧЕСКИХ ЖАНРОВ
Глава 1.
Тредиаковский. Ломоносов .............
Глава 2. Сумароков. .........................
Глава 3. Державин ..........................
Итоги XVIII столетия. ..........................
Часть II
XIX век РАВНОПРАВИЕ ПОЭТИЧЕСКИХ СТИЛЕЙ
Глава 4.
Жуковский .........................
Глава 5. Пушкин ...........................
Глава 6. Тютчев. Лермонтов ...................
Глава 7. Фет. Некрасов.......................
Итоги XIX столетия ............................
Часть III
XX век ПРОТИВОСТОЯНИЕ ПОЭТИЧЕСКИХ ШКОЛ
Глава 8.
Анненский. Блок. Хлебников ...........
Глава 9. Ходасевич. Ахматова. Пастернак .........
Глава 10. Бродский..........................
Итоги XX столетия.............................
Заключение ..................................
Указатель имен ...............................
Предметный указатель..........................


Введение

Что такое поэзия?

Литературные критики и сами поэты предлагали много определений.

Говорили, что поэзия — это мышление образами.

Умение увидеть и показать мир с неожиданной стороны, непривычное в привычном.

Говорить одновременно о вечности и о своем времени.

Искусство внушать чувства и мысли окольным путем помимо прямых значений слов.

Умение располагать слова так, чтобы в них одновременно мерцали, просвечивали одно сквозь другое несколько значений.

Считают, что поэтом можно называть того, кто находит новые способы организации смысла в тексте.

Кто обладает даром повышенного внимания к внутренней форме слова (сближение корней, выявление заключенной в слове образности).

Кто обладает даром чувствовать внешнюю форму слова — его звучание, графику.

Все мы находимся во власти родного языка. Но поэт еще и сам в известном смысле берет на себя функцию народа: отбирает слова, вводит новые, меняет их значения, правила их соединения.

У каждого истинного поэта не только свой взгляд на мир, не только свои смыслы, но и свои способы построения смысла.

Говорят еще, что поэзия — это высшая форма существования языка.

А один из величайших русских лириков не уставал повторять (см. главу седьмую), что поэзия есть ложь и что поэт, который с первого же слова не начинает лгать без оглядки, никуда не годится. Он утверждал, что поэт—это сумасшедший, никуда не годный человек, лепечущий божественный вздор.

Да мало ли что еще!

Каждое из определений раскрывает какую-то важную грань понятия, но не исчерпывает его. Мы добавим еще одно. В этой книге под поэзией понимаются тексты, написанные стихами. Обычно это подразумевается, но не оговаривается.

Поэтом может быть и автор, пишущий прозу. Гоголь определил жанр “Мертвых душ” как поэму, и мы с ним не спорим. Л. Толстой соотносил “Войну и мир” с поэмой “Илиада”. Достоевский в “Братьях Карамазовых” называет поэмой вставную легенду о великом инквизиторе. Вряд ли кто-нибудь стал бы возражать, если бы Гоголя, Толстого, Достоевского называли поэтом.

И все-таки стихотворная речь обладает свойствами, которые обособляют эту область словесного творчества от прозы. Стихотворная речь, кроме всех требований языка, подчиняется еще делению на стихи (одна или несколько графических строк), часто еще и на строфы — сочетание стихов, объединенных общей рифмовкой. В стихотворной речи возникают серьезные дополнительные ограничения, связанные с принципом внешней гармонической организацией речи. Их учет и преодоление требуют особого внимания к выбору слов и их сочетанию, к их звучанию и организации синтаксических конструкций. Если в прозе важнейшая единица словесного построения — предложение, то в стихотворной речи — стих. Важную роль играют вертикальные связи, соотношение стихов, их частей между собой. Проза не знает ничего подобного.

Часть I

XVIII век

ИЕРАРХИЯ ПОЭТИЧЕСКИХ ЖАНРОВ

Глава 3

ДЕРЖАВИН

Сумароков умер в 1777 г. Но освободившееся место первого поэта не занял кто-либо из его учеников. Два года спустя была опубликована ода Гаврилы Державина “На смерть князя Мещерского”. Державин был уже не первой молодости (он родился в 1743 г.), уже кое-что написал и напечатал, но только это стихотворение раскрыло его великий дар. В конце жизни он написал пространное “Рассуждение о лирической поэзии или об оде”, всю жизнь считал себя верным приверженцем классицизма, с почтением отзывался о Ломоносове и Сумарокове. А между тем, для его могучего поэтического дара, воображения, слога машина классицизма оказалась малопригодной. Именно ее соразмерность всех деталей, заданность наперед известных результатов, предуказанность средств не подходили к темпераменту, склонному скорее предписывать свои правила, нежели исполнять чужие. Сам поэт полагал, что написал оду, так же воспринимали “На смерть князя Мещерского” почти все читатели и критики. Между тем, это столько же ода, сколько и элегия.
 
Жанр элегии предполагает грустные размышления о жизни и смерти, о тщетности тщеславных устремлений ввиду неотвратимого конца, воспоминания о прошлом, вздохи о быстролетном счастье. Только природа может предложить утешение герою и читателю элегии. Жанр этот находился на далекой периферии классицизма. Весь круг мыслей и чувств не государственного, а простого человека, обращение к природе как к высокой и художественной, этической ценности,— все это противоречит рационализму и государственной ориентированности классицизма.
 
И вот Державин совмещает столь несовместимые жанры оды и элегии. Князь Мещерский был богат, любил наслаждаться жизненными благами, он ничем не прославился ни в военной, ни в гражданской деятельности, и воспевать его было не за что. Но он был человек; поэтому уже его кончина настраивала на размышления. Все стихотворение построено на антиномиях — противоречиях, равно убедительных и в то же время непримиримых.
 
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет <...>
 
Монарх и узник — снедь червей <...>
 
Приемлем с жизнью смерть свою,
На то, чтоб умереть, родимся.
 
Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики <...>
 
Сегодня Бог, а завтра прах <....>
 
Впервые перед русским читателем разворачиваются эти антиномии, органически присущие элегии. Некоторые из них разработаны довольно подробно. Например, элегический вздох о безвозвратно ушедшей молодости прямо подготавливает поэтическое мышление Пушкина. Державин проявляет большую психологическую зоркость и одну за другой отмечает черты охлаждения, утраты душевной жизни.
 
Как сон, как сладкая мечта,
Исчезла и моя уж младость;
Не сильно нежит красота,
Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен...
 
Немедленно приходят на ум пушкинские строки:
 
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман.
 
Да, первое послание к Чаадаеву совмещает с признаками этого жанра — особенности и оды, и элегии. “На смерть князя Мещерского” начинает большую тему, ставшую одной из важных составных частей художественного мира “Евгения Онегина”: роман в стихах вобрал в себя традицию элегии, что специально отметил Пушкин и в предисловии к главе первой, и в стихах, например:
 
Мечты, мечты! где ваша сладость?
Где, вечная к ней рифма, младость?
Ужель и вправду наконец
Увял, увял ее венец?
Ужель и впрямь и в самом деле
Без элегических затей
Весна моих промчалась дней
(Что я шутя твердил доселе)?
(Глава шестая, 1826 г.)
 
Стихотворение Державина завершается примиряющими словами, что тоже, за редкими исключениями, присуще элегии. Державин великолепно умеет использовать художественную силу контраста, и не только в отмеченных ранее антиномиях. Нагнетая на протяжении стихотворения ужас смерти и достигнув в этом огромной силы именно благодаря высокому одическому пафосу, он в заключительной строфе призывает не бояться смерти. От общих рассуждении и переживаний он отходит и обращается к другу умершего к одному, отдельному человеку, и этот переход от самого общего к самому частному образует еще один контраст общечеловеческого и индивидуально человеческого, необыкновенно важный в художественной системе стихотворения. Классицизм пренебрегал частным во имя общего. Любая подробность имела значение только в том случае, если ее можно было подвести под общий закон. С этой точки зрения Державин не выходит за рамки требований: со смертью примиряет именно ее неизбежность. Но размышления и чувства передаются настолько индивидуализированно, и эта индивидуализация настолько убедительна, что границы классицизма оказываются преодоленными:
 
Сей день, иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам конечно,—
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою,
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар.
 
Державин стал первым в России поэтом, который постоянно уделял внимание звукоподражательной стороне поэзии. В этом отношении знаменателен первый же стих:
“Глагол времен! металла звон!” Поэт подразумевает бой часов, который постоянно напоминает о движении времени и приближении неумолимой смерти. Сами звуки должны вызвать у читателя (слушателя) впечатление ударов часов: “глаГОЛ вреМЕН! меТАЛла ЗВОН!” Звуковая тема звона вошла в поэзию навсегда:
 
Вечерний ЗВОН, вечерний ЗВОН!
Как много ДУМ наводит ОН...
(И. Козлов, не позже 1827 г.)
 
И в малЕНнькой деревЕНской гостИНице
ТОНкий звОН
старИННых часов
(М.Цветаева, 1916)
 
Двух бокалов влюбЛЕННый ЗВОН...
(М. Светлов, 1925)
 
Три года спустя после стихотворения “На смерть князя Мещерского” Державин пишет свою самую известную оду “Фелица”. Екатерина II значительно больше соответствовала идеалу просвещенного монарха, чем ее предшественницы Анна Иоанновна и Елисавета Петровна, которых приходилось воспевать Ломоносову и Сумарокову. Правда, просвещенный абсолютизм вообще был условностью: ни Людовик XIV, ни Фридрих II Прусский вблизи не производили столь яркого впечатления, как издали. И Державин, по его собственным словам, не мог воспевать Екатерину II, когда увидел ее воочию и вблизи. Но в “Фелице” он восторженно и темпераментно говорил именно об идеале. Богоподобная и скромная, трудолюбивая и человеколюбивая, мудрая и снисходительная, она достойна почти религиозного поклонения. Само имя Фелица произведено от латинского слова felicitas — “счастье”. Екатерина II переписывалась с философами, рассуждала о естественных правах человека, покровительствовала поэтам, художникам, педагогам, артистам, музыкантам — и закрепощала украинских и белорусских крестьян, раздавала тысячи и десятки тысяч душ своим фаворитам; говорила об исправлении нравов — и насаждала циничный, неприкрытый разврат. В “Фелице” представлен идеализированный облик монархини, вобравший и гиперболизировавший все достоинства действительно незаурядной женщины.
 
Прием контраста использован здесь не менее искусно, чем в стихотворении “На смерть князя Мещерского”. Добродетели Фелицы оттенены картинами распущенных нравов ее приближенных. Если еще недавно Державин оду сочетал с элегией, то теперь он соединял ее с сатирой. Насмешки над обжорством, непомерной роскошью, грубостью нравов, развратным образом жизни — таков материал, внесенный поэтом в “Фелицу”, материал, никак не подобающий оде. Самые изысканные наслаждения в описании времяпрепровождения вельможи соединяются с самыми низменными. Гротеск доведен до того, что вельможа сообщает о себе и своей жене:
 
То в свайку с нею веселюся,
То ею в голове ищуся <...>
 
Таким образом, Державин стал дерзко разрушать междужанровые перегородки. Поскольку жанры были неразрывно связаны со стилями, высокий слог его од переплетался со словами и выражениями среднего и даже низкого стиля. Не выдерживался ритм, заданный четырехстопному ямбу Ломоносовым: у Ломоносова почти каждый стих выделялся ударением на первой стопе, Державин часто от этого правила отступает. Из-за ослабления ударности первой стопы четырехстопного ямба, из-за снижения лексики, из-за изменений в синтаксисе (например, появляется значительное количество синтаксических переносов) державинская ода отходит от ораторской интонации, изначально присущей жанру. Интонационный строй осложняется разговорными оборотами. Разрушение эстетики классицизма идет по всем направлениям. Державин отказывается от точной рифмы и соединяет “клОХчут — хоХочут”, “согласье — сча-сТье”, “царЕВна — несравнЕНна”.
 
“Фелица” имела необыкновенный успех. Сперва автор и его друзья опасались, как бы смелость, с которой поэт смеялся над могущественными вельможами, не навлекла на него месть с их стороны. Потом, когда ода стала известна императрице и полюбилась ей, она принесла Державину славу. Вряд ли многие современники способны были оценить ту поэтическую смелость, с какой Державин прокладывал новые пути в литературе. Даже проблему соотношения поэзии и власти Державин решает по-новому, очеловечивает ее. Абсолютизм ставил знак равенства между государем и государством. Поэзия должна была служить им. Державин в “Фелице” говорит о более бытовом восприятии стихов императрицей:
 
Снисходишь ты на лирный лад;
Поэзия тебе любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад.
 
На первый взгляд может показаться, что неожиданное сравнение поэзии с лимонадом ее страшно принижает. В действительности это был важный шаг на пути осознания того, что не государство, попирающее личность, а духовный мир частного человека — предмет поэзии.
 
После оды-элегии и оды-сатиры Державин пришел к оде, выдерживающей единство высокого жанра, стиля, стиховой формы. Первым произведением русской поэзии, имевшим громкую международную известность, стала философская ода “Бог”. 15 раз она была переведена на французский язык, восемь — на немецкий, сверх того на английский, латынь, греческий, чешский, польский, итальянский, испанский, японский языки. Строго выдержано высокое парение духа и в торжественной оде на взятие Измаила. Это большое произведение, сложное по составу, целая поэма, посвящено одной из самых славных побед русского оружия. Библейские и исторические ассоциации соседствуют с подробностями сражения, подсказанными Державину его военным опытом (в молодости он участвовал в боевых действиях против войска Пугачева). Поэт обнажает страшное противоречие между восторгом победы, при которой убито множество врагов, и бесчеловечностью войны. Он избирает эпиграф из ломоносовской оды и остается верен ее поэтике. Ода “На взятие Измаила” принесла Державину новый огромный успех. Екатерина II пожаловала ему табакерку, осыпанную бриллиантами, и сказала: “Я не знала по сие время, что труба ваша столь же громка, как и лира приятна”.
 
В старости Державин говорил, что лира стала ему тяжела и что пришла пора приняться за цевницу (свирель). Цевница более или менее соответствовала низкому стилю и жанру, лира — среднему, труба — высокому. Императрица выразила мысль о том, что Державин оказался замечательным поэтом не только в среднем стиле и средних жанрах (так она, значит, воспринимала оды-элегии и оды-сатиры, и была права), но и в высоком стиле и высоких жанрах торжественной и, возможно, философской оды.
 
Более двух десятков лет, до начала XIX в., Державин стоял во главе русской поэзии. В его стихах жизнь звучала, сверкала всеми красками, выступала многими подробностями. Может быть, именно Державин впервые осознал, что искусство слова — это в первую очередь искусство детали. Предметами изображения становились яства и напитки, подробности обстановки комнат и бытового поведения. Современники с изумлением узнавали, что в стихах можно, оказывается, поведать о том, как в деревенском уединении люди играют в карты — “в ерошки, в фараон. По грошу в долг и без отдачи”. Можно воспевать не императоров и полководцев, не власть и любовь, а нечто другое:
 
Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером
Там щука пестрая: прекрасны!
(“Евгению. Жизнь званская”, 1807)
 
Когда державинское видение детали соединялось со всплесками его могучей фантазии, возникали картины неповторимые и потрясающие. У него есть одического плана стихотворение “Лебедь”. Силой воображения поэтическое парение над миром Державин облекает в зримый и осязаемый образ. Это значительно более сильный поэтический памятник, чем знаменитое подражание Горацию “Я памятник воздвиг себе чудесный, вечный...”. В “Лебеде” Державин провидит, как после смерти поэтический его подвиг станет особенно ясен, будет оценен по заслугам. Но это гордое сознание облекается не в величественные мысли, как в оде Горация и в ее многочисленных переложениях, в том числе у самого Державина и даже самого Пушкина, а в зримые, осязаемые образы, подробно выписанные достоверные картины. Шестидесятилетний старик видит себя превращающимся в прекрасного могучего лебедя. (Возможно, что русский поэт опирался на сходный образ древнегреческого философа Платона: на рубеже XIX—XX вв. европейское искусство было еще сильно ориентировано на античность; романтическая переориентация на национальную историю и культуру только начиналась). С великим искусством это превращение подготовлено рядом не менее смелых, но более отвлеченных образов.
 
Не заключит меня гробница,
Средь звезд не превращусь я в прах;
Но, будто некая цевница,
С небес раздамся в голосах.
 
И се уж кожа, зрю, перната
Вкруг стан обтягивает мой;
Пух на груди, спина крылата,
Лебяжьей лоснюсь белизной.
 
Поэтическое творчество Державина длилось около полувека; оно стало своеобразной художественной летописью его времени. В нем отразились и события исторические — взятие Очакова и Измаила, победы Суворова в Италии, восшествие на престол Александра I и мн. др.,— и явления душевной жизни поэта и его современников. Многих поразило переложение 81-го псалма, позже названное автором “Властителям и судиям”. С присущей Державину мощью здесь обличается неправда, неправосудие земных царей. Обращенные к Богу призывы покарать их, в раскаленной атмосфере последних лет царствования Екатерины II, напуганной Великой французской революцией, навлекли на Державина обвинения и угрозы. Ему удалось обелить себя, напомнив, что его стихотворение — только переложение текста псалмопевца Давида и что царь Давид не был якобинцем. Несколько поколений восхищались огромной одой “Водопад”, написанной на смерть фаворита императрицы, полководца и государственного деятеля князя Потемкина. В списках распространялась обличительная сатирическая ода “Вельможа”. Прекрасным памятником Суворову стало стихотворение “Снигирь”. За три дня до смерти поэт начал философскую оду, но сочинил только одну строфу. Этой превосходной, внутренне уравновешенной и завершенной миниатюрой окончился неповторимый творческий путь:
 
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.
 
* * *
 
Державин не случайно почитал 1779 г. особенно важным в своей творческой судьбе. Не случайно тогда было написано стихотворение “На смерть князя Мещерского”. В этом году он вошел в кружок Николая Львова — разносторонне одаренного, превосходно образованного человека, занимавшего в жизни принципиально дилетантскую позицию,— и в поэзии, и в искусстве вообще, и в науке. Львов понимал, что время одностороннего рационализма проходит, что в искусство слова все больше проникает культ чувств. На чувства сильно воздействует природа, в ней человек ищет соответствия своим настроениям—отсюда повышенный интерес к литературному пейзажу, не свойственный классицизму. Внимание направлялось на народное творчество, в котором так естественно выражались простые чувства простых людей, живущих на лоне природы в единении с нею. Он издал “Собрание русских народных песен с их голосами” (т. е. с нотами) — ценный источник для поэтов, композиторов, ученых, образованных людей конца XVIII — начала XIX вв.
 
Из французских теоретиков классицизма Львову был близок не столько Буало, сколько Ш. Баттё, который одно из главных мест в литературной теории отводил категории вкуса. Под влиянием Баттё находились и некоторые поэты второй сумароковской школы, выходившие за пределы, очерченные ортодоксальной эстетикой классицизма, например Майков. Но в кружке Львова категории вкуса придавали почти решающее значение. Почти любые отступления от системы классицизма считались допустимыми, если они оправдывались вкусом. Критерии вкуса были несколько неопределенны, но вместе с тем достаточно ясны: следовало избегать крайностей, стремиться к естественности, гармонии, равновесию между мыслью и чувством, традициями мировой культуры, отразившимися в классицизме, и национальной русской культуры, запечатленной в фольклоре и литературе. В поэзии это означало — очень приблизительно и с оговорками — ориентацию на средние жанры, средний стиль и соответствующие стиховые формы.
 
Мировоззрение Львова отражает великое романтическое движение, которое с середины XVIII в. разворачивалось в Европе. Его первые веяния парадоксальным образом соседствовали с идеями Века Разума, Просвещения и противоречили им. Культу разума противопоставлялся культ чувств, цивилизации — природа, городской и придворной суете противопоставлялся естественный человек. Новый строй понятий в наибольшей степени связан с именем Жан-Жака Руссо. Высшей ценностью для культуры классицизма было государство; для романтического движения превыше всего была человеческая личность. Предромантизм второй половины XVIII в. проявлялся в России и за пределами кружка Львова, например в “Душеньке” Богдановича, в поэмах-сказках Хераскова, но не было в России явления более характерного, чем этот кружок.
 
Войдя в него в 1779 г., Державин познакомился с идеями раннего предромантизма в сочетании со своеобразно истолкованными идеями Баттё. Влияние кружка Львова оказалось необыкновенно плодотворным. Из нового круга представлений возникло стихотворение “На смерть князя Мещерского” и все то устремление не только к рассудку, но и к чувствам читателей (в том числе могущественной читательницы — императрицы), которое принесло державинской поэзии ее самые громкие успехи. Отсюда же вышли стимулы переложения псалма 81-го “Властителям и судиям”. Государство попирало человеческую личность; предромантическое внимание к отдельному человеку сразу же вызывало протест против угнетения, по крайней мере — против его крайних форм. Отсюда и взгляд на Екатерину II в “Фелице” и ряде связанных с нею од (“Благодарность Фелице”, “Видение мурзы” в первую очередь) не только как на богоподобную государыню, но и как на простую, добрую, снисходительную, добродушную женщину.
 
Один из самых одаренных друзей и единомышленников Львова Василий Капнист в те же годы пишет сатиру, обличающую нравы придворных, помещиков, чиновников, лжеученых, бездарных рифмотворцев — создает сатирическую картину всей русской государственной и общественной жизни, едва прикрытую казенными комплиментами Екатерине II. Следом за этим он создает “Оду на рабство”, в которой обличает закрепощение украинских крестьян. Позже он отходит от злободневных политических тем и находит себя в предромантической лирике природы и любви. Впрочем, написанная в середине 1790-х гг. стихотворная комедия “Ябеда” силой обличительного пафоса предваряла “Горе от ума” и “Ревизора”.
 
В 1779 г. при участии кружка Львова вышла в свет первая книга басен Ивана Хемницера. Кроме басен, имевших устойчивый успех, он писал сатиры, эпиграммы, послания. Творчество Хемницера способствовало утверждению равновесия между рассудочностью и эмоциональностью, уходу от крайностей, постепенному отступлению от поэтики классицизма. Ему принадлежат выразительные афоризмы, один из которых мы здесь приведем:
 
Науки все корысть на свет произвела,
Поэзия одна из чувств произошла.

* * *

Новые пути поэзии обозначила и самобытная фигура Михаила Муравьева. В его творчестве берет начало жанр русской баллады — один из важнейших, определяющих для всего романтического движения. С большей силой, чем поэты кружка Львова, он почувствовал особенность поэтической индивидуальности. Для них заметно возросла ценность личности вообще — Муравьев ощутил особое значение личности творческой, сделал первый шаг к тому культу поэта, художника, который сложился в высоком романтизме. У Муравьева впервые стал складываться единый образ авторского Я, объединивший значительную часть его произведений общими чертами мировосприятия, общим эмоциональным тоном. Все чаще стали появляться стихотворения, жанровую принадлежность которых определить бывало затруднительно. Параллельно шло освобождение словаря от церковнославянизмов с одной стороны, от простонародной лексики — с другой. В творчестве Муравьева отказ от теории трех стилей стал свершившимся фактом. Из среднего стиля в первую очередь отбиралось то, что давало возможность говорить о чувствах, выражать душевные переживания автора. Но эта речевая струя ничему иному не противопоставлялась, оставшись единственной. Язык чувств складывался и постепенно обрабатывался, но общий фонд языковых средств поэзии сужался.
 
Как было сказано, Богданович положил начало русской “легкой поэзии”, которой была суждена важная роль во всем предромантизме конца XVIII — начала XIX вв. “Легкая поэзия” противостояла эстетическому канону классицизма, и одним из ее наиболее одаренных создателей стал Муравьев. Подробно об этом течении будет удобнее сказать позже; пока отметим: в доме Муравьева воспитывался Батюшков, которому суждено было с наибольшей полнотой воплотить это течение в своем творчестве и обосновать его в специальном сочинении.
 
Необыкновенного расцвета достигает в последней трети века песенная поэзия. На смену кантам (от латинского cantus — песня) приходит “российская песня” (термин появился в 1774 г.). Она имела две основные разновидности — подражание народной песне и городской романс. Часто границу провести было трудно: городской романс восходит к народной песне, хотя эта связь может быть многократно опосредованной. Большую роль в распространении жанра “российской песни” сыграл упоминавшийся сборник Львова (подготовленный совместно с И. Прачем). Произведения этого жанра не были разнообразны; нетрудно выделить несколько определяющих и наиболее распространенных признаков.
 
Основная тема — неразделенная любовь. Ни о каком психологическом анализе состояния влюбленного или влюбленной говорить не приходится. Зато переживания разворачиваются на фоне описания природы, и это описание заменяет анализ чувства, а отчасти компенсирует его отсутствие. Чаще всего песня пишется четырехстопным хореем — размером, близким, как указывалось, к метрике народной песни. В других случаях используются иные метры и размеры, близкие к народно-песенному стиху. Тексту придается строгая строфическая форма, иногда с припевом, подбор лексики и синтаксис рассчитаны на повышенную экспрессивность: много слов с уменьшительными суффиксами, междометий, ласковых обращений, предложений с вопросительной и восклицательной интонацией.
 
“Российская песня” как более или менее монолитный жанр продержалась до начала XIX в., но отзвуки ее чувствовались значительно больше — с одной стороны, у Ибрагимова, Цыганова, Кольцова, непосредственно ориентированных на фольклор, с другой — у Вяземского, Глинки, Пушкина, Дельвига.
Замечательные произведения такого рода создал Иван Дмитриев. Самой знаменитой стала песня “Стонет сизый голубочек...”. Голубка улетела, голубок тоскует, тихонько слезы льет, сохнет. Наивность песни заключает в себе своеобразную прелесть:
 
Он ко травке прилегает,
Носик в перья завернул,
Уж не стонет, не вздыхает —
Голубок... навек уснул!
 
И в этот-то миг голубка возвращается. Пытается разбудить милого, но тщетно. Песня Дмитриева опирается на текст из сборника Львова — Прача. Сентиментальный строй души читателей и слушателей конца XVIII в. (“российская песня” исполнялась под гитару, клавесин, фортепиано) наслаждался “мучительной радостью”, “сладкими страданиями”. Можно утверждать, что не фабула, до предела наивная, а настроение было главным и для создателя стихотворения, и для его читателей, и для композитора Дубянского, написавшего к этому стихотворению музыку, и для слушателей песни, и для композиторов, обращавшихся к тексту снова и снова. Стихотворение должно быть трогательно (калька с французского touchant), обращено к чувствительным душам, нежным и восприимчивым; в лирическом переживании стали теперь видеть весь смысл поэзии. Дмитриев написал большую сатиру, направленную против жанра оды — “Чужой толк”, имевшую громкий и устойчивый успех, сочувственно упомянутую в “Евгении Онегине”. Так за несколько десятилетий изменилась шкала оценок. Высокий жанр подвергся гонениям и был оттеснен на периферию литературного процесса, а любовная песня, почитавшаяся безделкой, выдвинулась в центр внимания. С Дмитриевым соперничали в популярности их песен Юрий Нелединский-Мелецкий и еще несколько авторов.
 
Единомышленником и другом Дмитриева был Николай Карамзин. Прославленный автор “Писем русского путешественника”, издатель “Московского журнала” и “Вестника Европы”, создатель “Истории Государства Российского”, он был талантливым поэтом. Если традиция “легкой поэзии” была заимствована во Франции, и под французским влиянием развивалась поэзия чувства конца XVIII в. вообще, то Карамзин едва ли не первый обратил свое внимание на германскую (в широком смысле слова) культуру, на поэтов немецких и английских. В творчестве Мильтона, Оссиана, Юнга, Клопштока, Геснера он нашел опору для создания поэзии не изобразительной, а внушающей. Главным стало настроение: удача или неудача зависели от того, удастся или не удастся стихотворению настроить читателя так, как того хотел автор. Из всех поэтов XVIII в. именно Карамзин выглядит непосредственным предшественником великого реформатора Жуковского.
 
Карамзин издал сборник стихотворений, озаглавив его “Мои безделки”. Название было вызывающим: поэт отдавал свои усилия тем жанрам, которые в литературе классицизма ценились крайне низко. Его поддержал Дмитриев, издав “И мои безделки”. Жанровая переориентация повлекла за собою переориентацию языковую. Карамзин своей реформой литературного языка окончательно похоронил теорию стилей классицизма. Положив в основу категорию вкуса, он стал ориентироваться на язык образованных дам и кавалеров или, что одно и то же, на язык дворянских гостиных. Пусть такой своеобразный критерий не покажется незначительным: он предполагал отказ, с одной стороны, от церковнославянизмов, с другой — от слов и выражений грубых, низких. Вместе с тем, в большом количестве допускались варваризмы (заимствования из иностранных языков, прежде всего французского) и кальки (русские слова, созданные по образцу иностранных). Ориентировался Карамзин и на французский синтаксис. Преимущество отдавалось словарю чувств. Скоро стали видны недостатки языковой позиции Карамзина, ее ограниченность. Но на рубеже веков она энергично содействовала движению вперед поэзии и подготовила расцвет пушкинского времени и языковую реформу Пушкина.
Языковая и, шире, литературная позиция сентименталистов Муравьева, Дмитриева, Карамзина предельно ясно выражена в маленькой надписи к портрету (был и такой жанр) Муравьева, принадлежащей перу Дмитриева:
 
Я лучшей не могу хвалы ему сказать:
Мать дочери велит труды его читать.
 

* * *

Эстетике раннего карамзинизма противостояло поэтическое творчество Александра Радищева. Он внимательно изучил опыт Тредиаковского, Ломоносова, Сумарокова, многое отверг, но многое принял. Предметом его мыслей были проблемы исторические, социальные, этические. Его революционные идеи сочетались с бесстрашным революционным действием. Высокий строй его души требовал торжественных слов, стиховых форм, интонаций, жанров. Так случилось, что революционер в политических и общественных взглядах, Радищев оказался литературным архаистом, ориентированным на классицизм. Изяществу и хорошему вкусу, гладкописи карамзинистов он противопоставил затрудненную, намеренно неблагозвучную речь, перегруженную церковнославянизмами более, чем в высоком стиле у Ломоносова, эстетику оды, сложные метрические формы — гекзаметр, логаэды (подражания строфике и метрике античных поэтов). В начале оды “Вольность” Радищев обращается к вольности с призывом — рабства тьму превратить в свет. Этот стих содержит инверсию, затрудняющую понимание, необычное ударение в слове “рабства”, труднопроизносимое сочетание звуков: “Во свет рабства тьму претвори”.
Как известно, ода “Вольность” в сокращении и с некоторыми изменениями введена автором в “Путешествие из Петербурга в Москву”, в главу “Тверь”. Радищев пишет, что приведенный стих осуждали за неблагозвучие — повторения Т и сочетания согласных “бства тьму претв”. Он добавляет, что некоторые почитали стих этот удачным, так как его негладкость, трудность произнесения изображает трудность самого дела — претворения тьмы рабства в свет свободы. Радищев указывает корни своей эстетики остранения. Далее здесь же, в главе “Тверь”, он говорит, что на русском языке можно писать так же благозвучно, как на итальянском. Вскоре после Радищева имитация итальянского благозвучия стала идеалом Батюшкова. Но путь Радищева был другой, хотя он учитывал разные возможности. Некоторые строфы оды трудно было понять уже современникам поэта:
 
Оливной ветвию венчанно,
На твердом камени седяй,
Безжалостно и хладнонравно,
Глухое божество, судяй,
Белее снега во хламиде
И в неизменном всегда виде;
Зерцало, меч, весы пред ним.
Тут истина отрежет десную,
Тут правосудие — ошую:
Се храм Закона ясно зрим.
 
Нагнетая символику, пришедшую из культуры барокко, Радищев воспевает бесстрастный, неподкупный закон. “Вольность” представляет собою произведение философское и в то же время злободневно-политическое. В ней воспевается американская революция, которая привела к созданию независимого демократического государства, воплотившего идею вольности.
 
Воззри на беспредельно поле,
Где стерта зверства рать стоит:
Не скот тут согнан поневоле,
Не жребий мужество дарит,
Не груда правильно стремится,
Вождем тут воин каждый зрится,
Кончины славной ищет он.
О воин непоколебимый,
Ты есть и был непобедимый,
Твой вождь — свобода, Вашингтон!
 
Несмотря на тяготение к высокому жанру и стилю, Радищев, конечно, был человеком своего времени — предромантиком. Его преемниками не только в общественно-политических, но и в эстетических взглядах стали поэты-декабристы, в первую очередь Кюхельбекер. Как предромантик, Радищев не был чужд и любовной лирики, обращенной к чувствам читателя, и пародирования классицистической традиции. Он пишет интереснейшую поэму-сказку “Бова”, которая до нас дошла только частично. Это — пародия на героическую поэму. Более всего удивителен начальный эпизод. Бова отплывает на корабле и, прощаясь с отчизной, поет под аккомпанемент гуслей песню разлуки. Эпизод этот прямо предвосхищает песнь первую байроновского “Паломничества Чайльд-Гарольда”.
 
Понятно, что в сознании современников легкий, чувствительный, ориентированный на повседневную речь образованных людей стиль карамзинизма одержал победу над выспренним и несколько искусственным, тяжеловесным стилем Радищева. Но стиль Радищева придавал поэзии многомерность, напоминал об ограниченности поэтической реформы сентименталистов, бросал отсветы в будущее. Судьба Радищева — арест, смертный приговор, замененный ссылкой в Сибирь, уничтожение его главной книги, самоубийство — стала пророчеством русским поэтам; пророческими стали и строки стихотворения, написанного в Тобольске:
 
Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду?
Я тот же, что и был и буду весь мой век:
Не скот, не дерево, не раб, но человек!
Дорогу проложить, где не бывало следу
Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах,
Чувствительным сердцам и истине я в страх
В острог Илимский еду.
 
Незадолго до самоубийства Радищев написал стихотворение, в котором дал обобщенную оценку только что завершившемуся веку. “Осьмнадцатое столетие” написано элегическим дистихом — русским эквивалентом одного из древнейших античных размеров. Его привыкли встречать не только в элегиях, но и в дидактической поэме; свойства обоих этих жанров просматриваются в создании Радищева. Поэт не пытается свести все остро противоречивое содержание XVIII в. к однозначной формулировке. Его сознательная жизнь прошла на фоне Великой французской революции, которая впервые провозгласила идеалы свободы, равенства, братства и резко изменила весь облик Европы. Взятие Бастилии; свержение монархии; казнь Людовика XIV и Марии-Антуанетты; революционный террор якобинцев; контрреволюционный террор после падения Робеспьера и Сен-Жюста; директория; консульство и диктатура Наполеона; десятилетие непрерывных кровопролитных войн... Так завершалось столетие, получившее горделивое название Века Разума. Радищев сумел дать ему взвешенную характеристику, уловить и многократно подчеркнуть противоречия. Его устами русская поэзия, русское общество прощались с прошлым на пороге будущего.
 
Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро,
Будешь проклято вовек, ввек удивлением всех,
Крови — в твоей колыбели, припевание — громы сраженьев,
Ах, омоченно в крови ты ниспадаешь во гроб. <...>
О незабвенно столетие! радостным смертным даруешь
Истину, вольность и свет, ясно созвездье вовек;
Мудрости смертных столпы разрушив, ты их паки создало;
Царства погибли тобой, как раздробленный корабль;
Царства ты зиждешь; они расцветут и низринутся паки;
Смертный что зиждет, все то рушится, будет все прах.
 
В поэзии 1770—90-х гг. при ее пестроте и многообразии, при двух ветвях, нашедших наиболее законченное выражение в кружке Львова, Муравьеве, Карамзине, Дмитриеве с одной стороны, в Радищеве — с другой, можно указать фигуру, которая одна покрывает все многообразие, всю противоречивость явлений и олицетворяет в себе высшие достижения поэзии последней трети века и всего XVIII в. вообще. Этот один поэт, чье творчество составило целую эпоху, был, конечно,— Державин.

 

Глава 5

ПУШКИН

На Пушкина смотрели как на признанного главу русской литературы в течение полутора десятилетий: с 1820 г., как было сказано в предыдущей главе, когда он окончил “Руслана и Людмилу”, и до середины 1830-х гг., когда затмившими Пушкина гигантами спешили объявить то Владимира Бенедиктова, то Нестора Кукольника и когда — что значительно серьезнее — в 835 г. двадцатичетырехлетний Белинский объявил, что пушкинский поэтический период завершился, на первое место выдвинул двадцатишестилетнего Гоголя и предсказал начало нового, гоголевского периода с торжеством повествовательной прозы. Только после гибели Пушкина всем стало ясно, что он -—центральная фигура и литературы XIX в., и русской литературы вообще, и всей русской культуры. В нем с наибольшей полнотой выразились лучшие черты русского национального характера, в нем с наивысшим успехом произошла встреча России с Европой, задуманная Петром I. Он внес наибольший вклад в создание нового литературного языка и новой русской литературы — того языка и той литературы, которыми и сегодня определяются наши литературные вкусы. Русская культура, русская литература складываются, естественно, из великого множества компонентов; но пушкинский компонент в ней наиболее велик и значительно превосходит любой другой.
 
Творческий путь Пушкина разворачивался как постоянное стремительное овладение новыми поэтическими и языковыми формами, новыми эстетическими, философскими, политическими, социальными идеями, новыми жанрами и жанровыми разновидностями.
 
Современники говорят о необыкновенной памяти Пушкина. Многое услышанное или прочитанное один раз становилось его достоянием на всю жизнь. Жуковский иногда навещал его в Лицее. Читал ему новые стихи. Пушкин тут же смеясь повторял их на память. Если он какого-либо стиха не запоминал, Жуковский этот стих исправлял, считая его плохим.
 
У Пушкина была необыкновенно сильная ассоциативная память. Ассоциации по сходству, по смежности и по контрасту возникали у него постоянно, параллельно логическому мышлению.
С этим связана исключительная подвижность основных психических функций. О ней свидетельствуют поражавшие современников мгновенные переходы из одного настроения в другое, часто противоположное; молниеносные экспромты; а главное — высочайшая интенсивность творчества Пушкина в часы вдохновения.
 
Пушкин обладал ярчайшим творческим воображением — как произвольным, активным, так и непроизвольным. При всей могучей динамичности поэтического сознания творческое воображение, как магнитное поле высочайшего напряжения, удерживало на протяжении многих лет внимание поэта сосредоточенным на важнейших проблемах.
 
Указанные особенности психики образовали исключительно благоприятное сочетание личностных факторов. К 12 годам, ко времени поступления в Лицей, Пушкин прочитал и знал наизусть всю французскую литературу и важнейшие произведения литературы других народов во французских переводах. Несмотря на все невзгоды, он мог на протяжении 7 лет, 4 месяцев и 17 дней писать одно произведение —роман в стихах (это по его собственному счету; фактически Пушкин работал еще дольше) —и придать ему необыкновенное внутреннее единство. Он мечтал о поездках во Францию и в Китай, ему ни разу не удалось побывать за границей, но силой художественного дара он уверенно проникал в любые эпохи и страны. В его сознании стихи слагались скорее, чем он мог их записать, но потом он долго и тщательно работал над ними.
 
В сознании гениального поэта была сильно выражена и научная складка: аналитическое начало, историзм, склонность к систематизации. В какой-то, степени это было природным, в какой-то — воспитано французской литературой классицизма и “века Разума”. Дар поэта и научная, складка сочетались, с непосредственным религиозным чувством.
 
Нам известны стихотворения Пушкина, начиная с 1813 г. Его лицейская лирика носит предромантический характер. Этот период предромантической лирики длился по 1816 г. Несколько попыток написать поэму пока не удались. В 1817 г., еще на лицейской скамье, поэт начинает поэму “Руслан и Людмила”, работает над нею три петербургских года и завершает в 1820 г. 1817—1820 гг.— второй период творчества Пушкина, период предромантической лирики и предромантической поэмы. Жуковский не потому только восторженно приветствовал Пушкина, когда тот завершил первую свою поэму, что она получилась так хороша. Хотя классицизм как система давно пал, следы классицистического мышления в сознании поэтов остались. Они могли осмеивать иерархию жанров, но в душе они считали все-таки поэму если не высшим, то главным жанром. Карамзинистам было ясно, что время героической поэмы наподобие “Россиады” безвозвратно прошло; “Петр Великий” Ширинского-Шихматова мог вызвать только насмешку. Но какой должна быть новая поэма, поэма предромантизма, они не знали. Их опыты в этом направлении или не удавались вовсе, или не удовлетворяли их самих. Так случилось с “богатырской сказкой” Карамзина “Илья Муромец”, с “Бовой” Радищева, с поэмой Жуковского “Двенадцать спящих дев”, которую тонко спародировал в “Руслане и Людмиле” Пушкин. Когда Пушкин завершил “Руслана и Людмилу”, стала ясно, что новая, послеклассицистическая поэма как жанр создана. Это был еще не романтизм; произведение еще очень велико по объему (это самая длинная из пушкинских поэм — наследие свойственного классицизму стремления к монументальности); в нем много действующих лиц, сложная фабула. Но уже найдена стихотворная ткань будущей романтической поэмы—нестрофический четырехстопный ямб; произведение насыщено лиризмом; необыкновенно разнообразен язык, вобравший в себя лексические пласты, казалось бы, несовместимые: слова разговорные и церковнославянизмы, исконно русские и заимствованные из иностранных языков, общеупотребительные и редкие. Напевная интонация гармонично сочеталась с говорной, пафос—с юмором.
 
В “Руслане и Людмиле” предромантизм оказался исчерпанным до дна. Русская поэзия вплотную подошла к высокому романтизму.
 
Этот шаг был сделан Пушкиным в элегии “Погасло дневное светило...”, написанной ночью с 18 на 19 августа 1820 г. на военном бриге по пути из Феодосии в Гурзуф и доработанной в сентябре. Одновременно шла работа над первой романтической поэмой “Кавказский пленник”, которая была завершена в следующем году. За нею последовали другие. 1820—1822 гг.—период романтической лирики и романтических поэм. Вслед за Пушкиным в область высокого романтизма по пути, подготовленному Жуковским, ринулись другие поэты.
 
Следующий период охватывает 1823 и 1824 гг. Пушкин продолжает работать над романтической лирикой и романтическими поэмами. Одновременно он начинает работу над центральным произведением, открывающим новый жанр в русской поэзии и далеко, выходящим за пределы романтической стилистики,—над романом в стихах “Евгений Онегин”. Начинает в Кишиневе, продолжает в течение одесского года, увозит в ссылку в Михайловское.
 
Следующий период бурного развития охватывает приблизительно 1825 г. Продолжая писать “Евгения Онегина”, Пушкин уже ив области лирики выходит за пределы романтической стилистики. Главный же его труд, начатый в последние месяцы 1824 г. и завершенный ровно через год, в ноябре 1825 г., трагедия “Борис Годунов”, новый, драматический род в творчестве Пушкина, новый жанр.
 
Новый период охватывает время с декабря 1825 г., когда 13 и 14-го, в течение двух дней, Пушкин пишет поэму “Граф Нулин”, до болдинской осени 1830 г. Продолжается работа над “Евгением Онегиным” и лирикой и осваивается неромантическая, послеромантическая поэма — новая жанровая разновидность в творчестве Пушкина, в русской поэзии.
 
Заключительный период творчества открывается в Болдине, когда 9 сентября пишется прозаическая повесть “Гробовщик”. Пушкин охватывает многообразие лирических жанров, продолжает писать поэмы, завершает “Евгения Онегина”, создает новые трагедии,, а ко всему этому, освоенному ранее, прибавляет широкую область прозы — новеллы (он их называет повестями), повести в точном смысле слова, романы; выйдя за пределы художественного творчества, Пушкин пишет историческую и критическую прозу, занимается журналистикой. К прозе он шел издавна, но только в 1830-е гг. сумел овладеть многообразными прозаическими жанрами.
 
Бросается в глаза важная особенность. Овладев какой-либо широкой жанровой формой, Пушкин уже не расстается с нею. В его творчество последовательно входят лирика, поэма, роман в стихах, трагедия, художественная проза, историческая проза. Жанровый универсализм Пушкина предопределяя развитие русской, поэзии, литературы вообще в самых разных направлениях.
 
Освоение больших стилей и, связанных с ними литературных школ. и направлений разворачивалось иначе. Хотя на протяжении всего творческого пути поэта происходит интерференция стилей, главное в стилевом мышлении Пушкина — последовательное овладение ими и их отбрасывание. Так он освоил и отбросил (сохранив в своем творчестве их следы) черты классицизма, легкой поэзии, оссианизма, ориентализма, высокого романтизма байронического извода и завершил свою деятельность освоением и утверждением стиля раннего русского реализма; естественно, необходимо помнить, что в реализме “Евгения Онегина”, “Бориса Годунова”, “Медного всадника”, “Капитанской дочки”, Каменноостровского цикла лирики некоторые свойства, получившие предельное развитие в
прозе Достоевского, Л. Толстого, Чехова, только складываются либо даже пребывают в латентном состоянии.
 
Совмещая жанровое и стилевое основания деления, получаем следующие периоды творчества Пушкина.
  1. 1813—1817- Предромантическая Лирика.
  2. 1817—1820. Предромантическая лирика, предромантическая поэма.
  3. 1820—1823. Романтическая лирика, романтическая поэма (повесть в стихах).
  4. 1823—1824. Романтическая лирика, романтическая поэма (повесть в стихах), роман в стихах.
  5. 1824—1825. Реалистическая лирика, роман в стихах, трагедия.
  6. 1825—1830. Реалистическая лирика, роман в стихах, трагедия, реалистическая поэма (повесть в стихах).
  7. 1830—1836. Реалистическая лирика, роман в стихах, трагедия, реалистическая поэма (стихотворная повесть), прозаическая повесть, прозаический роман.
Можно заметить, что в молодости Пушкина периодизация оказывается более дробной, в зрелые годы выделяются два больших периода. В молодости поэт чуть не ежегодно осваивал новые жанры и стили, к середине 1820-х гг. этот процесс был в основном завершен, фундамент новой поэзии, новой литературы был заложен.
 
Теперь выделим основные явления каждого периода.
 

1-й период

Шестилетний лицейский курс был разделен на два класса. В 1814 г., при переходе из младшего класса в старший, юный Пушкин на экзамене в присутствии Державина читает “Воспоминания в Царском Селе”. Это был для него экзамен на овладение традицией классицизма в державинском оформлении, т. е. с учетом предромантических веяний. Так восприняли событие и, престарелый поэт, и юный. Экзамен был сдан блестяще. “Скоро явится свету второй Державин:
это Пушкин”,—сказал Державин. Что этот юный лицеист намного превзойдет его, самого великого Державина, прийти ему в голову не могло. “Городком” Пушкин сдал экзамен карамзинистам на овладение стилем “легкой поэзии”. Тремя подражаниями Оссиану сдал экзамен на овладение новым кругом тем и образов.

2-й период

Три петербургских года между окончанием Лицея и ссылкой были временем революционности Пушкина. Продолжаются годы ученичества. “Вольностью” Пушкин- показал, что усвоил преддекабристские настроения и умеет выразить их с одическим пафосом. Близкий крут идей излагается в “Деревне”. Первая половина ее представляет собою элегию в стиле “легкой поэзии”, вторая напоминает оду и обрушивается на крепостное право. Первым посланием “К Чаадаеву” Пушкин показал, что и в этом жанре легкой поэзии он способен выразить самые радикальные идеи своего времени. Речь идет об уничтожении самодержавия революционным путем. Пушкин сдает экзамен на революционность своему старшему другу.
 
Но главный экзамен он блестяще выдержал, создав “Руслана и Людмилу”. Если в предыдущих случаях он во многом шел по чужим стопам, то здесь создал истинно новаторское произведение, завершившее целый поэтический период и подготовившее следующий.

3-й период

Один из ведущих поэтов-символистов ХХ в. Вячеслав Иванов в нашумевшем докладе "Байронизм как событие в жизни русского духа" показал, что втреча поэзии Байрона русской культурой стала значительным явлением религиозно-философской мысли, предопределила постановку проблемы достойного бытия человека, свободы воли, веры в личного, живого Бога. Согласно Вяч. Иванову, во времена Пушкина и Лермонтова поэзия Байрона была воспитательной силой русского духа.
 
На рубеже 1810—1820-х гг. произошла встреча Пушкина с байроновским романтизмом. Байрон был на 11 лет старше Пушкина и к этому времени стал признанным вождем мирового романтизма. Высокий романтизм отрицал все предромантические ценности. Если мир Жуковского основан на культе религии, дружбы, любви, семьи, доброты, то в центре романтического мира стоит личность, преисполненная гордыни, одинокая, враждебная всем остальным людям, враждебная Богу. Поэтика романтизма — это поэтика крайностей. Только безбрежный океан, только высочайшие горы могут вместить душу романтического героя. Поэтика романтизма — это не только поэтика крайностей, но и. поэтика контрастов. Противопоставляются Бог и дьявол, герой и человечество, быстротечная жизнь земная и вечная жизнь за гробом, рабство и свобода, своя страна и чужие страны (поэта-романтика тянет в экзотику: Байрон пишет “восточные поэмы”, Пушкин—“южные поэмы”, Баратынский—финляндскую поэму “Эда), свое время и далекое историческое прошлое. Принципиальное значение имеет романтическое двоемирие: противопоставление вечной гармонии, абсолютного совершенства мира трансцендентального, не постигаемого человеческими чувствами, потустороннего — той действительности, в которой человеку приходится пребывать в краткий миг (по сравнению с вечностью) между рождением и смертью. Школа немецкого романтизма возводила сущность искусства к романтической иронии — “снятию идеи самой же идеей” (в “Кавказском пленнике Пушкина герой отправляется на Кавказ “за легким призраком свободы”, а попадает в рабство; Черкешенка его освобождает, а сама гибнет, и т. п.). Романтики любили определять время словами “никогда”, “всегда”, “полночь”, “вечность”.
 
Предромантизм был меланхоличен, но оптимистичен: Жуковский скорбел о несовершенстве мира, но надеялся на его улучшение и верил в жизнь вечную. Романтики — пессимисты, высокий романтизм полон отчаяния. Жизнь Жуковского,— идиллия, жизнь Байрона, Пушкина, Лермонтова- трагедия. Творческая встреча Пушкина с Байроном произошла в элегии “Погасло дневное светило...”. Одинокий странник бежит с родины, печально .пересматривает пройденный жизненный путь; разочарованный в возможности счастья, он, плывя на корабле под послушным парусом, призывает бурю, потому что один бурный океан близок его душе...
 
Источником темы плавания в европейской литературе является, по-видимому, “Одиссея” Гомера. Океан в мифологических представлениях важнейшая часть вселенной наряду с небом и землей. В океане, море, реке мифологическое сознание воплотило абстракции, с которыми, ему трудно было справиться,— представления о времени, вечности, человеческом сознании, одиночестве, свободе. Река — путь жизни, иногда — стержень вселенной. Плавание это прохождение земного пути с его бурями и опасностями.
 
В России темы, образы и мотивы, предвосхищавшие пушкинскую элегию, накапливались в поэзии предромантизма. Аллегория: жизнь — бурное море была излюбленной у Муравьева (“Ода шестая”, “Неизвестность жизни”, “Письмо к А. М. Брянчанинову...” и др.). Едва ли не Муравьеву принадлежит заслуга утверждения этой темы в русской поэзии на грани третьей и последней четверти XVIII в. Он же неоднократно проводят тему благополучного плавания сквозь бури к мирной гавани (“Ода” 1772 г., “Жалобы Дидоны”). За Муравьевым следуют Карамзин, Батюшков, Жуковский.
“Берег” Карамзина (не позже 1802 г.) открывается катреном:
 
После бури и волненья,
Всех опасностей пути,
Мореходцам нет сомненья
В пристань мирную войти.
 
Далее выясняется, что бурное море — это жизнь, покойная гавань — смерть. Батюшков пишет “Любовь s челноке” (не позже 3810), Жуковский—“Пловца” (1811). Б 1814 г. Жуковский выполнил перевод баллады Саути “Варвик” с драматическим плаванием в бурю по реке в челноке. В 1816 г. опубликована замечательная элегия Батюшкова “Тень друга”, написанная им после пребывания в Англии и содержащая несколько многозначительных совпадений с песнью первой “Паломничества Чайльд-Гарольда” Байрона.
 
Тема плавания разрабатывалась только карамзинистами. Когда в 1810 г- Сергий Ширинский- Шихматов написал “Возвращение в отечество любезного моего брата князя Павла Александровича из пятилетнего морского похода...”, в этой огромной оде, вопреки ее заглавию, не нашлось места для описания плавания, хотя, казалось бы, здесь оно неизбежно.
 
Русская поэзия, таким образом, своим внутренним развитием была подготовлена к восприятию байроновского романтизма. Русский байронизм был органичен. Несмотря на то, что мать Вяземского была ирландка, он не знал английского языка. Но в Варшаве, где он Жил, он нашел человека, знавшего английский и французский языки, и этот человек переводил ему стихи Байрона французской прозой. И сквозь несовершенный перевод Вяземский почувствовал мощь гения романтизма. Его покоряли могучие образы, свободолюбие, бегство из отчизны, в которой нет свободы. Уже в 1819 г. гигант Байрон соединился в сознании Вяземского с обликом юного Пушкина. Он писал их с Пушкиным общему другу А. И. Тургеневу: “Я все это время купаюсь в пучине поэзии: читаю и перечитываю лорда Байрона, разумеется, в бледных выписках французских. Что за скала, из коей бьет море поэзии! Племянник читает ли по-английски? Кто в России читает по-английски и пишет по-русски? Давайте его сюда! Я за каждый стих Байрона заплачу ему жизнью своею”.
 
Элегия “Погасло дневное светило...” с горькими стихами
Лети, корабль, неся меня к пределам дальним
По грозной прихоти обманчивых морей,
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей <...>,
с трепетным рефреном
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.—
 
с глубоким горьким разочарованием в любви и в самом любовном чувстве:
 
И вы, наперсницы порочных заблуждений,
Которым без любви я жертвовал собой,
Покоем, славою, свободой и душой,
И вы забыты мной, изменницы младые,
Подруги тайные моей весны златыя,
И вы забыты мной... Но прежних сердца ран,
Глубоких ран любви, ничто не излечило...
 
произвела ошеломляющее впечатление на читателей. Пушкин широко использовал прощальную песнь Чайльд-Гарольда и окружающие ее строфы из поэмы Байрона и напечатал элегию с пометой “Подражание Байрону”. Еще до первой публикации Пушкин отправил стихотворение своим друзьям: он сдавал экзамен на овладение байронизмом. А. И. Тургенев тотчас же запросил Вяземского, знаком ли он уже с ним. Вяземский ответил: “Не только читал Пушкина, но с ума сошел от его стихов. Что за шельма! Не я ли наговорил ему эту байронщизну:
 
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей”.
 
Элегия Пушкина послужила новым мощным стимулом для дальнейшего развития темы плавания, прежде всего в его собственном творчестве. Она возникает в главе первой “Евгения Онегина”, где отражает реальную мечту Пушкина о побеге из ссылки за границу (на корабле из Одессы) и в элегии “К морю”, которой — приблизительно говоря — завершился короткий и бурный—романтический период Пушкина. “К морю”, разрабатывает параллели “Наполеон — океан”, “Байрон — океан”, “автор — океан”. Немного позже героическое плавание под парусом воспел Николай Языков:
 
Смело, братья! Ветром полный
Парус мой направил я,—
Полетит на скользки волны
Быстрокрылая ладья!
Облака бегут над морем,
Крепнет ветер, зыбь черней,
Будет буря,— мы поспорим
И помужествуем с ней. (I829)
 
Воют волны, скачут волны!
Под тяжелым плеском волн
Прям стоит наш парус полный,
Быстро мчится легкий челн
И расталкивает волны,
И скользит по склонам волн! (1831)
 
Оба стихотворения называются одинаково — “Пловец”. Строго ограничен кругом байронических тем, мотивов, образов Лермонтов в “Воздушном корабле”, “Парусе” и — что особенно наглядно — в раннем стихотворении, которое мы сейчас, прочтем.
 
Нет, я не Байрон, я другой,
Еще неведомый избранник,
Как он гонимый миром странник, -
Но только с русскою душой.
Я раньше начал, кончу ране,
Мой ум не много совершит;
В душе моей, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит.
Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? кто
Толпе мои расскажет думы?
Я—или Бог—или никто! (1832)
 
Юный Лермонтов прямо соотносит себя с Байроном. Поэт для него — гонимый миром странник. Он в мире один, противостоит всем остальным — толпе. Только что он соотносил себя с Байроном — теперь соотносит с океаном, а в заключительном стихе- с Богом.
 
У Тютчева плавание принимает самые крайние, противоположные облики — от любовной идиллии “Восток белел... Ладья катилась...” до мировой катастрофы в “Сне на море”. В послеромантическое время тема плавания то и дело возвращается в поэзию, но, лишенная ореола художественного открытия, большого жизненного смысла, теряет былое значение, а иногда выглядит почти пародийно:
 
Вечер. Взморье. Вздохи ветра.
Величавый возглас волн.
Близко буря. В берег бьется
Чуждый чарам черный челн.
Чуждый чистым чарам счастья,
Челн томленья, челн тревог
Бросил берег, бьется с бурей,
Ищет светлых снов чертог.
(Константин Бальмонт. Челн томленья, ок. 1893)
 
Одновременно с жанром романтической элегии Пушкин разрабатывает жанр романтической поэмы или, как он ее иногда называл вслед за Байроном, чтобы решительно порвать даже с памятью о громоздких неуклюжих поэмах классицизма,— стихотворной повести. Короткая, малофигурная (в “Кавказском пленнике” два персонажа, в “Бахчисарайском фонтане” три, в “Цыганах” четыре), с динамичной фабулой, в которой обозначены только самые важные события, и то иногда таинственными недомолвками, с могучими свободолюбивыми характерами” с этнографически верным любовным описанием быта чужого народа — черкесов, татар, цыган — непременно со вставным эпизодом — прекрасной песней (Черкесская песня в “Кавказском пленнике”. Татарская песня в “Бахчисарайском фонтане”, “Старый муж, грозный муж—” в “Цыганах”),— такое облик романтической стихотворной повести, созданной Пушкиным. В ней в духе основной идеи Руссо, лежащей в фундаменте всего романтического движения, простая жизнь “естественного человека”, “дикаря” противопоставляется сознанию жертвы городской цивилизации, искаженному, оторванному от природы, утратившему нравственные устои. Нестрофический четырехстопный ямб, найденный для “Руслана и Людмилы”, как нельзя лучше подошел к “быстрой” стихотворной повести.
 
Произведения Пушкина имели необыкновенный успех, какого еще не знала русская поэзия. Они породили десятки подражательных поэм, которые иногда принадлежат замечательным поэтам и трактуют пушкинские открытия своеобразно, чаще же написаны эпигонами, оказавшимися в плену гения. “Киргизский пленник”, “Пленник Турция”, “Зальмара”, “Огин”, ряд просто “Пленников”; “Гассан- Паша”, “Селам, или Язык цветов”, “Зюлейка”., “Любовь в тюрьме”, “Гречанка”; “Цыганка” Баратынского, Жертва любви”, “Нищий”, “Ссыльный” и множество других произведений можно отнести к группам “пленников”, “гаремных поэм” и “семейных драм в экзотической обстановке”. Пушкин опубликовал отрывок из незавершенной поэмы “Братья-разбойники”, и он тотчас вызвал волну подражаний.
 
Одна часть читателей находила в Пленнике и в других персонажах стихотворных повестей свое разочарование, свою тоску по разумной, естественной жизни. Другая, пребывавшая в кругу преддекабристских революционных настроений, восхищалась свободолюбием героев Пушкина, их презрением к смерти. Успех был полный. Современники были буквально потрясены. Пушкин навсегда остался для них романтиком. Что бы он ни писал потом, его судили с точки зрения романтических элегий и стихотворных повестей. Пушкин уходил все дальше, пролагая неведомые пути, а его попрекали забвением цельных характеров и красот романтического стиля.
 

4-й период

В 1823 и 1824 гг. основное время Пушкин уделял роману в стихах. Он стал его центральным и самым любимым созданием. Им Пушкин совершил переворот в литературе. До сих пор считалось, что свой круг тем, образов есть у прозы, свой — у поэзии. Южные элегии а поэмы Пушкина как раз сосредоточили в себе поэтический материал: возвышенные чувства, экзотический быт, тщательно отобранную “поэтическую” лексику, поражающие воображение пейзажи, полную пафоса речь, напевную интонацию, гармоничный стих. И вот Пушкин берет выработанную им совершенную поэтическую форму и насыщает ее прозаическим содержанием. Роман- это эпос повседневной жизни, проекция на литературу нелитературных или окололитературных жанров — мемуаров, дневников, писем, даже юридических документов. Все это есть и в “Евгении Онегине” — письма героя и героини, прощальная элегия Ленского, надписи на памятниках отца Татьяны и Ольги и Ленского, дневник Онегина (не вошедший в окончательный текст) и пр. Автор создает впечатление, что пишет на основании подлинных материалов. Он не надеется, что мы ему поверим, и он и мы знаем” что роман — это художественный вымысел, но природа романа требует правдоподобия. По сравнению с традицией Пушкин природу романа решительно обновляет. Здесь ему тоже пригодился опыт Байрона, только другой, чем раньше. Русский поэт осмыслил опыт шуточной поэмы Байрона “Беппо” и романа в стихах “Дон-Жуан”. Трансформировав приемы Байрона, Пушкин- написал свой роман в стихах как проекцию на стихотворный текст бытового некодифицированного жанра дружеской беседы. Автор, как его обрисовал Пушкин, сам принадлежит к кругу персонажей, так же он смотрит на читателя. И вот в “Евгении Онегине” разворачивается дружеская, беседа Онегина и Ленского, Автора и Читателя, Онегина и Татьяны, Татьяны и Ольги, Ольги и Ленского. Из традиции “легкой поэзии” Пушкин вынес это ощущение литературы как дела дружеского кружка, где ценят беседу и понимают с полунамека.
<...>
Еще в Одессе, в разгар вдохновенной работы над романтическими стихотворениями и поэмами с их южной экзотикой Пушкин по воспоминаниям написал первую главу своего “Евгения Онегина” и перенес действие в русскую деревню. Вместо экзотики — Петербург и деревня, вместо роскошного Кавказа, Крыма — природа средней полосы России, речка, холмы, луга, поля, вместо дворца и сакли —изба и помещичий дом. Только в начале и в конце романа действие происходит в Петербурге и Москве, а все остальное пространство, от конца главы первой по начало главы седьмой отдано деревне. В поэмах жизнь показана цельной, характеры монолитны; “Евгений Онегин” соткан из противоречий, как противоречива сама жизнь. Это роман о высокой культуре чувств. И вот в нем можно прочитать самые высокие слова о дружбе, о друзьях. А можно более прохладные. А можно встретить слова о дружбе совсем горькие. В романе рассказано о самозабвенной, всепоглощающей любви и о поверхностном чувстве Ольги, которая вышла замуж через несколько месяцев после гибели жениха, и об игре в любовь. Перед нами роман о том, как Татьяна всю жизнь была верна Онегину в любви и мужу—в браке.
 
“Евгений Онегин” повествует о жизни русского общества в переломные 1820-е гг. И в этом отношении поэт избегает соблазнительной односторонности. Он показывает пустую, поверхностную жизнь петербургского высшего общества и московского дворянства — и любуется устоявшимся бытовым укладом, образованностью, чувством собственного достоинства светских людей и московских барынь. Он с симпатией изображает деревенскую идиллию — и тут же “соседей добрая семья” превращается в толпу отвратительных чудовищ.
 
Пушкин смотрит на жизнь не с одной, субъективной точки зрения, а с разных сторон, показывает ее объективно, обнажает противоречия. В поисках причин он художественно исследует прошлое. Как только он упомянул Онегина, он делает историческое отступление, в котором выясняет, какие условия воспитания, времяпрепровождения сформировали светского денди. Онегин приезжает в театр- следует поэтический очерк истории русского театра; на страницы романа выходит Ленский — следует рассказ о его детстве и юности. Подробно показано прошлое семьи Лариных; даже няня, даже Зарецкий, даже мазурка, которую танцуют на именинах, изображаются с историческими комментариями.
 
Еще в быстрой стихотворной повести Пушкин дополнял стихи прозаическими примечаниями, в которые иногда в свою очередь вставлял стихи. В романе в стихах данный прием проведен более последовательно, он тоже содействует всестороннему изображению бытия людей и вещей.
 
Пушкин понял, что человек текуч, и научился эту текучесть улавливать. Евгений Онегин, развращенный светским обществом, не способен к сильному чувству; а потом он так полюбил Татьяну, что она стала ему в буквальном смысле слова дороже жизни. Татьяну сперва мы видим провинциальной барышней, пылкой и непосредственной, потом — уверенной в себе, сдержанной светской дамой, хозяйкой модного салона. Ленский сперва восторженно поверяет Онегину задушевные секреты, затем вызывает его на дуэль. Онегин сперва снисходителен к слабостям своего юного друга, затем убивает его.
 
Есть в романе подводные психологические течения. Вот мы соприкоснулись с одним из них. Дуэль между Онегиным и Ленским возникла из-за Ольги: во время бала Онегин танцевал только с нею, осыпал ее комплиментами, она охотно ему отвечала. Но еще при первом знакомстве с сестрами Онегин сравнил Ольгу с Мадонной Ван Дейка — замечательной картиной замечательного художника. А романтическую Татьяну должен был бы любить Ленский— романтический поэт,— таков ход мыслей Онегина.
 
“Евгений Онегин” во всех отношениях резко отличается от романтических произведений, а во многом противостоит им. Как же мы назовем стиль, к которому Пушкин здесь пришел?
 
В ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И моря шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безыменные страданья...
Другие дни, другие сны;
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
И в поэтический бокал
Воды я много подмешал.
Иные нужны мне картины:
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи —
Да пруд под сенью ив густых,
Раздолье уток молодых;
Теперь мила мне балалайка
Да пьяный топот трепака
Перед порогом, кабака.
Мой идеал теперь — хозяйка,
Мои желания — покой,
Да щей горшок, да сам большой.
 
Первым большим художественным открытием Пушкина стала предромантическая поэма, вторым— байронизм. Как мы назовем третье огромное художественное открытие Пушкина, совершившееся в “Евгении Онегине”? Реализм. Здесь нет еще того психологического анализа, который достигает границ психики и исчерпывает ее, как у Л. Толстого и Достоевского; нет той погруженности в народную стихию, какую мы видим у Некрасова; нет такой острой характеристики общественных сил, как у Тургенева и Салтыкова-Щедрина. Но в “Евгении Онегине” есть все признаки реалистического романа — не в их предельных величинах, а равномерно развитые и образующие единство гармоничного контрапункта. Психология персонажей дана в динамике, с ее подводными течениями, подсознательными процессами; народное начало воплощено в няне, в драматических судьбах людей из дворян, отторгнутых от народной почвы; господствует объективное начало, множественность точек зрения на жизнь, причем ни одну из них поэт не спешит объявить единственно правильной; роман пронизан историзмом; это семейный роман, в нем представлены судьбы двух семей в двух поколениях. Наконец, в “Евгении Онегине” поэт впервые нашел тот стиль, который лег в основу русского литературного языка XIX—XX веков.
 
У Пушкина были предшественники. Элементы реализма накапливались в поэзии и, особенно, в прозе XVIII в. Важную роль сыграли басни Крылова. Их персонажи — не однозначные аллегории, а, как это ни странно может прозвучать, полнокровные разносторонние характеры. В лучших баснях нет и тени прямолинейного дидактизма, в них — народный взгляд на жизнь, народная речь. Почти все басни написаны вольным (разностопным) ямбом—метром, точно следующим за разговорным синтаксисом.
Влияние Крылова сказалось в “Горе от ума”, в первую очередь в вольном ямбе, унаследованном Грибоедовым. Когда Пушкин начинал свой роман в стихах, Грибоедов кончил “Горе от ума”. Комедия Грибоедова многообразно и многократно отразилась в “Евгении Онегине”.
Открытие, сделанное в первых же главах романа в стихах, написанных в южной ссылке, Пушкин развил в “Борисе Годунове”, поэме “Граф Нулин”, стихотворениях, написанных в Михайловском, в лирике, поэмах, трагедиях, прозе последнего десятилетия жизни.
По этому пути пошел и Лермонтов в таких стихотворениях, как “Бородино”, “Смерть поэта”, “Завещание”, “Валерик” и ряд других, в поэмах “Песня про царя Ивана Васильевича...” и “Тамбовская казначейша”, наконец, в “Герое, нашего времени”.
 
Это все- школа раннего русского реализма. Наиболее полно, она воплотилась в “Евгении Онегине”.
3-й и 4-й периоды пушкинской биографии, 1820—1824 гг., период южной ссылки стали временем глубоко драматического, болезненного жизненного разочарования, но необыкновенно плодотворного творческого переосмысления, предопределивших всю дальнейшую жизнь поэта. Как мы видели, расставшись с предромантизмом и пережив короткий бурный час высокого романтизма, Пушкин вышел к реализму и указал этот путь своим преемникам. Если в письмах, написанных в Молдавии, еще видны сперва надежды на революцию, которая освободит его из ссылки, то жизнерадостный предромантический оптимизм стихов (“Товарищ, верь: взойдет она. Звезда пленительного счастья...”) сменился бурным отчаянием, столь характерным для высокого романтизма. Да, Вяземский восторгался элегией “Погасло дневное светило—”. Но он высказал и упрек автору: почему он говорит только, о разочаровании в дружбе и любви, а не воспевает свободу и революцию? Но Пушкин уже сдал все экзамены, он ни за кем больше не следует, идет неведомыми путями, а кто может, следует за ним. Пушкин пишет стихотворение, в котором прямо говорит о бесплодности, его недавних, революционных призывов и заглядывает в бездну социального пессимизма. Он сообщает А. И. Тургеневу, что написал подражание притче “умеренного демократа Иисуса Христа”, приводит этот стих (Евангелие от Матфея, 13, 3), а затем и текст стихотворения:
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя —
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды...
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
Огромная творческая личность французского просветителя Вольтера оказала сильное влияние на европейскую, в том числе и русскую культуру. В большой мере под его влиянием формировался в молодости Пушкин. Вольтерьянство встречалось с другими атеистическими системами. Пушкин их усвоил, они отразились в его стихах; под влиянием этих взглядов Пушкин написал в Кишиневе кощунственную поэму “Гавриилиада”. Поводом к изгнанию Пушкина из Одессы послужило его письмо, в котором он солидаризировался с атеистическим мировоззрением. Но именно на юге пушкинский атеизм был, по-видимому, исчерпан.
Здесь Пушкин возмужал, испытав горькие разочарования в дружбе и любви. Женщина, которой он увлекался, доносила о нем организатору тайного сыска. Близкий друг предал его и вовлек в ссору со всемогущим новороссийским генерал-губернатором М. С. Воронцовым. Этот тяжелый опыт отразился в “Евгении Онегине”, в стихотворениях “Демон”, “Коварность и других. Под его влиянием поэт обратился к новым ценностям, таким как очаг, дом, жена, семья, государство. Поворот этот осуществился позже, но подготовлен был кризисом, пережитым на Юге.
 

5-й период

Лирика осени 1824 (“Разговор книгопродавца с поэтом”, “Подражания Корану”, третье послание к Чаадаеву — второе было написано в Кишиневе в 1821 г. - и др.) обозначила новый шаг в разрушений жанровой системы. В номенклатуре жанров, унаследованной от классицизма, невозможно найти определение для таких стихотворений, написанных на юге, как “Свободы сеятель пустынный...”, “Демон”, и для многих, созданных осенью 1824 г. в селе Михайловском. Мало того, что элементы элегии, послания, романса, даже оды сочетаются самым причудливым образом; необыкновенно мощное лирическое чувство сообщает стихотворениям невиданную прежде искренность, невиданное личное начало, непобедимую психологическую достоверность и убедительность. Хотя и на протяжении 1825 г., и позже Пушкин писал произведения с ясно очерченной жанровой принадлежностью, распад жанровой системы — именно системы — в его сознании совершился. Он уже не брал в руки перо, чтобы написать элегию, балладу, послание; он писал — лирическое стихотворение. А уж оно могло нести в себе память какого-то жанра или даже нескольких жанров одновременно. То же самое переживали современники Пушкина, может быть, не столь интенсивно и с некоторым опозданием по сравнению с ним.
Поэзия раннего русского реализма была бы невозможна без обновления литературного языка. Распад системы лирических жанров, возникновение лирического стихотворения как такового с его предельной психологической убедительностью, роман в стихах, реалистическая поэма оказались совсем новыми явлениями, для которых литературный язык предромантизма совсем не подходил. Перестроить литературный язык история поэзии поручила Пушкину и его поколению.
Пушкин одинаково свободно, как родными, владел двумя языками, французским и русским. При этом первым языком для него был французский. Такова была система воспитания в дворянском обществе и в семье его родителей. Сестра Ольга, которая росла вместе с будущим поэтом, свидетельствует: “Разумеется, что дети и говорили и учились только по-французски”. Сам поэт в 1824 г. написал: “Мы привыкли мыслить на чужом языке”. Его любимая героиня Татьяна Ларина, “русская душою”, “по-русски плохо знала. Журналов наших не читала И выражалася с трудом на языке своем родном <...>”. Став во главе поэзии и всей культурной жизни России, Пушкин повел упорную борьбу за утверждение, обогащение, переориентацию русского литературного языка. Но Пушкину приходилось вести такую борьбу не только в обществе, но и в себе самом. Эта драматическая коллизия оказалась необыкновенно плодотворной. Пушкин решился на то, на что не могли решиться ни теоретики классицизма, ни карамзинисты; В основу своей языковой реформы он положил русскую разговорную речь. Он отказался от деления слов на “поэтизмы” и “прозаизмы”, строго соблюдавшиеся предромантиками и романтиками. Напротив, он стал особенно охотно вводить в стихи “прозаизмы”. Пример этого мы уже видели в двух строфах из “Евгения Онегина”, приведенных ранее: “косогор”, “сломанный забор”, “гумно”, “пьяный топот трепака”, “кабак”, и все завершается народной поговоркой: “щей горшок да сам большой”. В первой реалистической поэме “Граф Нулин” Пушкин напишет:
В последних числах сентября
(Презренной прозой говоря)
В деревне скучно: грязь, ненастье <....>
В другом месте:
Три утки полоскались в луже,
Шла баба через грязный двор
Белье повесить на забор,
Погода становилась хуже <....>
Поэт специально нагнетает “прозаизмы”, приучая к ним читателя. Позже в “Осени” (1833) он скажет:
Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
И далее:
Я снова жизни полон — таков мой организм
(Извольте мае простить ненужный прозаизм).
Дело не только в словах. Знаменательное слово—это тема. Пушкин отказывается делить темы на поэтические и непоэтические. Под его пером любые темы превращаются в золото поэзии.
Важную роль Пушкин отводил церковнославянизмам. Они придают русскому литературному языку двумерность, значительно расширяют его стилевые средства. Без них в русской речи невозможно, считал он, создать торжественность и исторический колорит. 7 ноября 1825 г. он окончил трагедию “Борис Годунов”, перечел ее вслух наедине, хлопал в ладоши и кричал: “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!” Трагедия в стихах стала, наряду с романом в стихах, любимым созданием поэта. В “Борисе Годунове” он создал драгоценный сплав народно-разговорной речи, не чуждающейся вульгаризмов, и церковнославянизмов. Для воссоздания польского колорита использованы заимствования из западноевропейских языков и драматургический опыт Шекспира: один из монологов Мнишка облечен в форму сонета, по примеру “Ромео и Джульетты”.
Французскому языку Пушкин отводил большое место в пересоздании языка прозы, но в данной работе мы входить в подробности этого не будем.
Поэт слагает стихи, выбирая слова одновременно по смыслу, и по звучанию. Большое значение звуковому облику поэтической речи придавали непосредственные предшественники Пушкина. Жуковский ощущал, как трудно выразить мысли и чувства словами, и стремился компенсировать эти трудности воздействием звуков речи, как музыкой. Батюшков, плененный итальянской культурой и итальянским языком, пытался привить русскому языку благозвучие итальянского: подбирал слова, чтобы в них было побольше гласных звуков и сонорных Л, М, Н. В этом смысле он совершал, казалось б невозможное. Читая его “Опыты в стихах и прозе”, Пушкин не раз отмечал гармоничное звучание. Против стиха “Любви и очи и ланиты” написал: “звуки итальянские! Что за чудотворец этот Батюшков”.
Восхитился, но сам выбрал другой путь.. Пушкин избегал нарочитости в любом, пусть самом эффектном приеме. Его художественное чувство безошибочно требовало равновесия между всеми аспектами художественного текста. Любую частность он легко приносил в жертву. целому. Такой уравновешенности всех поэтических приемов не знал ни один русский автор ни до, ни после Пушкина. Звук и смысл в пушкинском стихе органично сочетаются, не заслоняя, а дополняя, друг друга. Покажем это на двух примерах.
Б “Анчаре” звуками непривычного, экзотичного заглавного слова насыщено начало стихотворения. Видно, слово это доминировало в сознании поэта, поэтому он подбирал слова, в которых эти звуки содержались. Как в сознании композитора, так и в сознании Пушкина звучала тема.
Б пустыНе, ЧАхлой и скупой,
НА поЧве, зНоем РаскАлеННой,
АНЧАР, кАк .гРозНый Часовой <...>
“Эхо” говорит то о реве, громе, то о тишине леса и песне девы. Автор звучанием слов поддерживает их семантику. Отбор лексики идет одновременно по линии смысла и по линии звука:
РЕВЕТ ЛИ ЗВЕРЬ в лесу глухом,
ТРУБИТ ЛИ РОГ, ГРЕМИТ ЛИ ГРОМ,
Поет ли дева за холмом <...>
Заглавными буквами мы выделили части текста, инструментованные на Р; они изображают: гром, рев, звучание рога. Остальной текст этого звука не содержит, он инструментован на плавный Л. Но Пушкин никогда не проводит найденный прием через все стихотворение, тем более через ряд произведений, как это делали в начале XX в. Велимир Хлебников и другие футуристы.
В школе раннего русского реализма, главным образом в творчестве Пушкина, совершилась стабилизация русского литературного языка. В нем нейтрализовались все острые противоречия языкового развития последних ста лет. Сегодня мы чувствуем, что принадлежим к тому же самому языковому пласту, что и Пушкин. Трудно переоценить значение этого факта для единства русского самосознания катастрофического XX в. Часть писателей оказалась в диаспоре, другие — во внутренней эмиграции, третьи пошли на тяжелые компромиссы с властью. Но всех объединяло понимание того, что в центре новой русской культуры стоит Пушкин, что все они продолжают его дело, говорят на его языке.
Пусть нас увидят без возни .
Без козней, розни и надсады.
Тогда и скажется: “Они
Из поздней пушкинской плеяды”.
Я нас возвысить не хочу.
Мы — послушники ясновидца...
Пока в России Пушкин длится,
Метелям не задуть свечу.
(Д. Самойлов; 1978)
Слагая стихи, поэт выбирает слова не только по их смыслу и звучанию, но и по их уместности с точки зрения метра и ритма. Слова должны естественно укладываться в четырехстопный ямб “Евгения Онегина”, в пятистопный ямб “Бориса Годунова”, в любой другой. избранный поэтом размер. Кроме этого они должны давать определенный ритмический рисунок: сочетание ударений и словоразделов. В главе второй было указано, что Ломоносов и другие поэты XVIII в. стремились поместить ударение на первой стопе четырехстопного ямба. На второй стопе ударений было меньше, на третьей—еще меньше. Последняя стопа всегда ударна. Таким образом, обычно выделялись начало и конец стиха, и так усиливалась ораторская интонация одического стиля. В начале XIX в. на первой стопе ударение все чаще пропускалось, зато все чаще появлялось на второй. В поэзии Жуковского второй половины 1810-х гг., например, в стихах Пушкина этого же времени процент ударений на первой и второй стопе сравнялся. Процесс продолжался, и в “Евгении Онегине”, лирике, поэмах второй, половины жизни ритм четырехстопного ямба приобрел совсем иной характер. На первой стопе ударение часто пропускается, на второй присутствует, на третьей снова пропускается, на последней, как всегда, присутствует. Ритм приобрел симметрию: вниз — вверх — вниз — вверх.
Но вы, разрозненные томы
Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
Мученье модных рифмачей<...>
Второй и третий стихи точно отражают симметричный ритм, в первом и четвертом имеются ударения еще и на первой стопе. В “Евгении Онегине” в целом (откуда заимствован отрывок) симметричный ритм выражен вполне определенно. Интонация напевная.

6-й период

“Граф Нулин”, которым открывается новый период творчества Пушкина, “Полтава” и написанный в конце жизни “Медный всадник” стали художественным исследованием исторических судеб России. В большой степени этой же важнейшей проблеме посвящена лирика Пушкина второй половины 1820-х гг. Он решал ее в связи с судьбами дворянства, принадлежность к которому остро ощущал, и со своей собственной судьбой.
22 декабря 1826 г. он совершил весьма ответственный шаг- написал “Стансы”, прославлявшие НиколаяI; Проводилась параллель между новым царем и Петром I — такая параллель была лестной для любого русского монарха. Косвенно оправдывалась казнь декабристов:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.
Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой <...>
В заключительном стихе содержался завуалированный
призыв смягчить участь сосланных декабристов.
“Стансы” вызвали нападки на Пушкина, обвинения в измене свободолюбивым идеалам молодости, в лести. Он написал стихотворение “Друзьям”, в котором высказывался против этих обвинений. Николай I произведение одобрил, но печатать не позволил.
Общественное мнение в России всегда определяли люди свободолюбивые. Многие из них, в том числе из ближнего пушкинского окружения, к нему охладели, Подоспела и другая причина охлаждения: читатели не поняли и не приняли пушкинского реализма. Еще только разгорались споры сторонников и противников романтизма, а Пушкин перешагнул через романтизм и ушел дальше. Кюхельбекер, Бестужев, Рылеев упрекали Пушкина еще в 1825 г. в том, что вместо героических характеров романтических героев он обратился к изображению повседневной жизни. Подобные нападки усилились после восстания декабристов, во второй половине 1820-х гг., с появлением в печати новых глав “Евгения Онегина” и “Графа Нулина”. Пушкин научился показывать красоту повседневности. Читатели не научились еще ее видеть. Этому научили публику Гоголь и Белинский. На то, чтобы критика
и читатели догнали Пушкина, понадобилось два десятилетия.
В тот же период, что “Стансы” и “Друзьям”, Пушкин пишет послание, обращенное к лицейскому другу- декабристу Ивану Пущину, “Мой первый друг, мой друг бесценный...”, и обращенное к ссыльным декабристам послание “Во глубине сибирских руд...”; оба текста были пересланы каторжанам с женой одного из них. При том, как Николай I ненавидел декабристов, это был необыкновенно смелый шаг поэта. Он опубликовал стихотворения “Арион” и “19 октября 1827”, в которых говорил о верности и дружбе, имея в виду погибших и сосланных друзей.
Так что упреки в отступничестве и малодушии были л глубоко несправедливы. Общество не было готово принять поэта таким, каким он вышел из кризиса, пережитого во время южной ссылки. Размышления на исторические темы сделали его этатистом — сторонником сильного государства. Воплощением русской государственности были для Пушкина в прошлом — Петр I, в настоящем — Николай I.
Вызванный царем из Михайловского в Москву, увозимый фельдъегерем на рассвете, Пушкин взял с собой рукописи “Бориса Годунова” и только что законченного стихотворения “Пророк”. Стихотворение по жанру близко к духовной оде. Пушкин перефразирует 2 и 6—7 стихи главы 6 книги пророка Исаии из Библии: “2. Вокруг Его стояли серафимы; у каждого из них по шести крыл; двумя закрывал каждый лицо свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. <...> 6. Тогда прилетел ко мне один из серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника. 7. И коснулся уст моих, и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен”. Далее в обширной речи Господь посылает пророка проповедовать людям правду Божию. “Пророк” впервые в творчестве Пушкина художественно совершенно разрабатывает важную религиозную тему, воспроизводит библейские образы.
Через сто лет Пастернак написал вариации на темы “Стансов” и “Пророка”; в последнем стихотворении изображаемое он представил как событие вселенского значения.
Романтическое движение сформировало представление о боговдохновенном поэте- прозорливце. Языков писал:
Благословенны те мгновенья,
Когда в виду грядущих лет
Пред фимиамом вдохновенья
Священнодействует поэт.
В таком ключе может быть услышан и “Пророк” Пушкина. Это стихотворение как подлинно совершенное поэтическое произведение допускает несколько толкований. Мы не только не обязаны делать выбор между пророком — проповедником слова Божия, и боговдохновенным поэтом; оба эти значения мерцают одно сквозь другое с одинаковой художественной достоверностью.
В любом случае, “Пророк” показывает, как далеко ушел Пушкин от своего юношеского атеизма.
В то же время стихотворение включается в несобранный цикл, посвященный предназначению поэта. Именно во второй половине 1820-х—в 1830 гг. Пушкин создал многие самые убедительные произведения на эту тему.
Поэту
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной;
Но ты останься тверд, спокоен к угрюм.
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
Пушкин был убежден, что поэзия — самодостаточное явление, не нуждающееся в оправдании, в чьем-либо одобрении. У нее нет задач вне ее самой. Он писал Жуковскому: “Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? вот на! Цель поэзии — поэзия — как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а все невпопад”. За шутливой концовкой письма стоит большое содержание. Формула “цель поэзии — поэзия” перефразирует центральное положение эстетической теории Канта, согласно которому искусство — это целесообразность без цели. Кант имел в виду, что произведение искусства организовано в высшей степени целесообразно, но целесообразность эта не имеет другой цели, кроме совершенства произведения искусства. Лицеисты узнали об основных положениях “Критики способности суждения” Канта из лекций профессора Галича. Другим источником сведений был для них Кюхельбекер, который сам читал Канта. Наконец, мадам де Сталь в книге “О Германии” четко изложила основы кантовской философии; Пушкин эту книгу хорошо, знал. В Рылееве Пушкин видел поэтический талант, но резко осуждал его за тенденциозность, за то, что художественное совершенство он приносит в жертву революционной тенденции.
Из северной ссылки Пушкин писал брату Льву под впечатлением требований тенденциозной поэзии, особенно участившихся в околодекабристских кругах в преддверии восстания: “У вас ересь. Говорят, что в стихах — стихи не главное. Что же главное? проза? должно заранее истребить это гонением, кнутом, кольями <...>”.
В стихотворениях “Поэт” (“Пока не требует поэта...”) и “Поэт и толпа” Пушкин вновь и вновь обращается к любимой мысли о высшем и самодовлеющем значении поэзии. .
Для классицизма поэзия была служанкой государства, государыни. Сперва очень робко, еще у Сумарокова, потом смелее на переломе от XVIII к XIX вв. формировалась мысль о поэзии как личном деле частного человека. Пушкин с предельной силой и ясностью многократно выразил убеждение в том, что поэзия не зависит ни от государства, ни от общества, что у ее нет задач вне ее самой.
Это был важнейший шаг в формировании самосознания поэзии. Как будет показано далее, он имел важные последствия для истории поэзии в России. Через голову тенденциозной поэзии XIX и XX вв. идею самодостаточной поэзии перенял и воплотил в своих стихах Иосиф Бродский. Пушкин держался подчеркнуто независимо и по отношению к Александру I и Николаю I, и по отношению к публике, читателям и критике.
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить, и угождать <...> <183б>

7-й период

Начиная с болдинской осени 1830 г., творчество Пушкина вступило в пору наивысшего расцвета, предельного разнообразия жанровых форм. Дописан “Евгений Онегин”, завершено первое его издание, поглавное, и подготовлены два других. Написаны шутливая поэма “Домик в Коломне” и вариация на шекспировский сюжет “Анджело”. Заключительным и высшим достижением в жанре поэмы стал “Медный всадник”, вобравший в себя и художественное исследование исторических путей послепетровской России, и опыт пугачевского восстания, и польского восстания 1830—1831 гг., и восстания декабристов, и предчувствие собственной гибели в неравной тяжбе с царем и судьбой, и весь профессиональный опыт стихотворца.
Б 1831 г. Пушкин написал два стихотворения, продолжавшие линию “Стансов” и “Друзьям”. Одическая интонация пронизывает “Клеветникам России” и “Бородинскую годовщину”. В то время, как мировое общественное мнение, в первую очередь французское, было на стороне Польши, восставшей за свою независимость, Пушкин отверг право иностранных политиков вмешиваться, объявил подавление польского восстания внутренним делом России. Тотчас оба стихотворения, вместе с “Русской песнью на взятие Варшавы” Жуковского, были изданы особой брошюрой. Это событие вызвало резкие нападки на Пушкина и охлаждение к нему со стороны гуманно настроенных общественных сил в России и за границей, сочувствовавших борьбе поляков за независимость. Особенно болезненным был разрыв с Адамом Мицкевичем, которого Пушкин любил, гением которого восторгался. Этой драмы отношений Пушкин коснулся в стихотворении “Он между нами жил...”.
Снова обвиняли Пушкина в стремлении угодить власти, в неискренности; стихи его называли “шинельными одами”. Между тем, Пушкин в письме к Вяземскому сказал то же самое, что в “Клеветникам России”:Все это хорошо в поэтическом отношении. Но все-таки их надобно задушить<...> Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря <...>”. Конечно, были у Пушкина мысли и о своей судьбе. Он писал жене, что вряд ли переживет Николая I, и прибавлял, имея в виду уже не только себя, но и своего сына, что плетью обуха не перешибешь. Но главным источником настроений, выразившихся в “Стансах”, “Друзьям”, “Клеветникам России”, “Бородинской годовщине” и некоторых других стихотворениях, был пушкинский этатизм. Перед смертью Пушкин сказал Жуковскому, который ехал к царю: “Скажи ему, что мне жаль умирать; был бы весь его”. Николай I упек Пушкина в камер-пажи под старость лет, по горьким словам самого поэта; велел перлюстрировать его письма; не разрешал уехать в деревню под угрозой отлучения от архивов и других наказаний; вел себя так, что Пушкин ревновал к нему жену. Так что особых оснований любить царя у поэта не было. Но царь воплощал государственную идею.
Летом 1836 г. Пушкин жил под Петербургом на даче на Каменном острове. Там он написал ряд стихотворений, образующих цикл философской лирики, какой еще не знала русская поэзия. Замысел не завершен, границы цикла не вполне ясны. Эти стихотворения завершают целую линию творчества, посвященную проблемам цели и смысла жизни, достойного бытия, положения человека во вселенной и в обществе, смерти, религии. Сюда относятся произведения, которые выросли из жанра элегии, переросли его, в какой-то мере вобрали в себя одический пафос, иногда особенности антологической эпиграммы и других жанров: “Воспоминание”, “Дар напрасный, дар случайный...”, “Дорожные жалобы”, “Брожу ли я вдоль улиц- шумных...”, “Бесы”, “Элегия” 1830 г., “Не дай мне Бог сойти с ума...”, “Странник”, “Вновь я посетил...”. К названным стихотворениям по проблематике и поэтике тяготеют “Подражания Корану”, “Пророк”, произведения об одиночестве поэта. Таков был долгий и прекрасный путь Пушкина к каменноостровскому циклу. Ядро его составляют четыре текста: “Отцы пустынники и жены непорочны...”, “Подражание итальянскому”, “Мирская власть”, “Из Пиндемонти”. Еще два стихотворения, написанные тогда же, вплотную подходят к четырем названным: “Когда за городом задумчив я брожу...” и “Я памятник себе воздвиг нерукотворный...”.
Пушкин описывает петербургское кладбище, устроенное на болоте, со склизкими могилами, в которых гниют мертвецы, и прибавляет:
Такие смутные мне мысли всё наводит,
Что злое на меня уныние находит.
Хоть плюнуть да бежать...
И тут же переходит к новой теме противоположному настроению:
Но как же любо мне
Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое,
Где дремлют мертвецы а торжественном покое.
 
Последние стихи связаны с мыслями о собственной смерти. Предчувствие безвременной кончины было у поэта очень сильно. Действительно, ему было суждено через полгода упокоиться на родовом кладбище в Святогорском монастыре. Через неделю после стихотворения “Когда за городом задумчив я брожу...” (строки из которого приведены выше) Пушкин написал “Я памятник себе воздвиг нерукотворный...”. Это мы сейчас знаем, что поэт подвел итог своей жизни, оглянулся на нее,— и через полгода умер. Но он сам, по-видимому, знал каким-то нездешним знанием, что время думать о смерти и подводить итоги пришло. Философ и поэт второй половины XIX в. Владимир Соловьев написал, что к середине 1830-х гг. Пушкин вполне постиг, умом и душой, христианское мировоззрение. Но он не сумел смирить своего бурного темперамента, который заставлял его нарушать Христовы заповеди. Если бы не было этого страстного характера, не было бы и гениального поэта; но для Пушкина к концу жизни разлад между нравственным идеалом учения Христа и собственным поведением, далёким от этого идеала, стал непреодолим. Не придворные интриги, кокетство жены, коварство Бенкендорфа и Николая I, пуля Дантеса погубили великого поэта. Пушкин судил себя с запредельной нравственной точки зрения и страдал от того, что не может жить в соответствий с христианской этикой. В конечном счете это его и погубило.
Еще в молодости он написал стихотворение “Десятая заповедь”. Вот его центральная часть:
Обидеть друга не желаю,
И не хочу его села,
Не нужно мне его вола,
На все спокойно я взираю:
Ни дом его, ни скот, ни раб,
Не лестна, мне вся благостыня.
Но ежели его рабыня
Прелестна... Господи! я слаб!
И ежели его подруга
Мила, как ангел во плоти,—
О Боже праведный! прости
Мне зависть ко блаженству друга.
Это еще написано с улыбкой, с долей самоиронии. Но беспредельная нравственная мука выразилась в “Воспоминании”:
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но. строк печальных не смываю.
В каменноостровский цикл входит переложение великопостной молитвы Ефрема Сирина. Ефрем Сирии, т. е. сириец, был сыном языческого жреца и жил в III в. Он стал ревностным последователем и проповедником христианства, долго жил в пустыне, написал огромное количество религиозных текстов. Его облик созвучен образам пушкинских стихотворений “Поэт”, “Пророк”, “Странник”. Из всех его текстов православная церковь особенно чтит молитву “Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми...”, которая повторяется на протяжении всего Великого поста (кроме субботы и воскресенья). В своем стихотворении Пушкин сперва выражает собственное отношение к этой молитве, говорит о том, как она укрепляет его нравственные силы, а затем приводит ее переложение с церковнославянского языка на русский. У Ефрема Сирина молитва написана семистишной, так называемой сириновой строфой, им изобретенной. Пушкин и в этом случае не поступается художественными задачами: его переложение укладывается в семь стихов (до него уже был выполнен перевод этой молитвы на русский язык; он занял 25 стихов). Пушкин близко следует за текстом молитвы; единственное место, где он от него отступает,— слова против любоначалия в церковной молитве нет слов о том, что любоначалие — это сокрытая змея, т, е. дьявольское наущение. Гордый, свободолюбивый поэт, всю жизнь споривший с царями, ополчился особенно против греха любоначалия. В общем же стихотворение показывает предельно высокий уровень пушкинской этики, христианское сознание собственной греховности, гармонию добра и красоты, к которой пришел в конце жизни Пушкин.
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольных бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне а сердце оживи.

В. С. Баевский

История русской поэзии 1730-1980

Смоленск, 1994

5-й период

Лирика осени 1824 (“Разговор книгопродавца с поэтом”, “Подражания Корану”, третье послание к Чаадаеву — второе было написано в Кишиневе в 1821 г. - и др.) обозначила новый шаг в разрушений жанровой системы. В номенклатуре жанров, унаследованной от классицизма, невозможно найти определение для таких стихотворений, написанных на юге, как “Свободы сеятель пустынный...”, “Демон”, и для многих, созданных осенью 1824 г. в селе Михайловском. Мало того, что элементы элегии, послания, романса, даже оды сочетаются самым причудливым образом; необыкновенно мощное лирическое чувство сообщает стихотворениям невиданную прежде искренность, невиданное личное начало, непобедимую психологическую достоверность и убедительность. Хотя и на протяжении 1825 г., и позже Пушкин писал произведения с ясно очерченной жанровой принадлежностью, распад жанровой системы — именно системы — в его сознании совершился. Он уже не брал в руки перо, чтобы написать элегию, балладу, послание; он писал — лирическое стихотворение. А уж оно могло нести в себе память какого-то жанра или даже нескольких жанров одновременно. То же самое переживали современники Пушкина, может быть, не столь интенсивно и с некоторым опозданием по сравнению с ним.
Поэзия раннего русского реализма была бы невозможна без обновления литературного языка. Распад системы лирических жанров, возникновение лирического стихотворения как такового с его предельной психологической убедительностью, роман в стихах, реалистическая поэма оказались совсем новыми явлениями, для которых литературный язык предромантизма совсем не подходил. Перестроить литературный язык история поэзии поручила Пушкину и его поколению.
Пушкин одинаково свободно, как родными, владел двумя языками, французским и русским. При этом первым языком для него был французский. Такова была система воспитания в дворянском обществе и в семье его родителей. Сестра Ольга, которая росла вместе с будущим поэтом, свидетельствует: “Разумеется, что дети и говорили и учились только по-французски”. Сам поэт в 1824 г. написал: “Мы привыкли мыслить на чужом языке”. Его любимая героиня Татьяна Ларина, “русская душою”, “по-русски плохо знала. Журналов наших не читала И выражалася с трудом на языке своем родном <...>”. Став во главе поэзии и всей культурной жизни России, Пушкин повел упорную борьбу за утверждение, обогащение, переориентацию русского литературного языка. Но Пушкину приходилось вести такую борьбу не только в обществе, но и в себе самом. Эта драматическая коллизия оказалась необыкновенно плодотворной. Пушкин решился на то, на что не могли решиться ни теоретики классицизма, ни карамзинисты; В основу своей языковой реформы он положил русскую разговорную речь. Он отказался от деления слов на “поэтизмы” и “прозаизмы”, строго соблюдавшиеся предромантиками и романтиками. Напротив, он стал особенно охотно вводить в стихи “прозаизмы”. Пример этого мы уже видели в двух строфах из “Евгения Онегина”, приведенных ранее: “косогор”, “сломанный забор”, “гумно”, “пьяный топот трепака”, “кабак”, и все завершается народной поговоркой: “щей горшок да сам большой”. В первой реалистической поэме “Граф Нулин” Пушкин напишет:
В последних числах сентября
(Презренной прозой говоря)
В деревне скучно: грязь, ненастье <....>
В другом месте:
Три утки полоскались в луже,
Шла баба через грязный двор
Белье повесить на забор,
Погода становилась хуже <....>
Поэт специально нагнетает “прозаизмы”, приучая к ним читателя. Позже в “Осени” (1833) он скажет:
Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
И далее:
Я снова жизни полон — таков мой организм
(Извольте мае простить ненужный прозаизм).
Дело не только в словах. Знаменательное слово—это тема. Пушкин отказывается делить темы на поэтические и непоэтические. Под его пером любые темы превращаются в золото поэзии.
Важную роль Пушкин отводил церковнославянизмам. Они придают русскому литературному языку двумерность, значительно расширяют его стилевые средства. Без них в русской речи невозможно, считал он, создать торжественность и исторический колорит. 7 ноября 1825 г. он окончил трагедию “Борис Годунов”, перечел ее вслух наедине, хлопал в ладоши и кричал: “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!” Трагедия в стихах стала, наряду с романом в стихах, любимым созданием поэта. В “Борисе Годунове” он создал драгоценный сплав народно-разговорной речи, не чуждающейся вульгаризмов, и церковнославянизмов. Для воссоздания польского колорита использованы заимствования из западноевропейских языков и драматургический опыт Шекспира: один из монологов Мнишка облечен в форму сонета, по примеру “Ромео и Джульетты”.
Французскому языку Пушкин отводил большое место в пересоздании языка прозы, но в данной работе мы входить в подробности этого не будем.
Поэт слагает стихи, выбирая слова одновременно по смыслу, и по звучанию. Большое значение звуковому облику поэтической речи придавали непосредственные предшественники Пушкина. Жуковский ощущал, как трудно выразить мысли и чувства словами, и стремился компенсировать эти трудности воздействием звуков речи, как музыкой. Батюшков, плененный итальянской культурой и итальянским языком, пытался привить русскому языку благозвучие итальянского: подбирал слова, чтобы в них было побольше гласных звуков и сонорных Л, М, Н. В этом смысле он совершал, казалось б невозможное. Читая его “Опыты в стихах и прозе”, Пушкин не раз отмечал гармоничное звучание. Против стиха “Любви и очи и ланиты” написал: “звуки итальянские! Что за чудотворец этот Батюшков”.
Восхитился, но сам выбрал другой путь.. Пушкин избегал нарочитости в любом, пусть самом эффектном приеме. Его художественное чувство безошибочно требовало равновесия между всеми аспектами художественного текста. Любую частность он легко приносил в жертву. целому. Такой уравновешенности всех поэтических приемов не знал ни один русский автор ни до, ни после Пушкина. Звук и смысл в пушкинском стихе органично сочетаются, не заслоняя, а дополняя, друг друга. Покажем это на двух примерах.
Б “Анчаре” звуками непривычного, экзотичного заглавного слова насыщено начало стихотворения. Видно, слово это доминировало в сознании поэта, поэтому он подбирал слова, в которых эти звуки содержались. Как в сознании композитора, так и в сознании Пушкина звучала тема.
Б пустыНе, ЧАхлой и скупой,
НА поЧве, зНоем РаскАлеННой,
АНЧАР, кАк .гРозНый Часовой <...>
“Эхо” говорит то о реве, громе, то о тишине леса и песне девы. Автор звучанием слов поддерживает их семантику. Отбор лексики идет одновременно по линии смысла и по линии звука:
РЕВЕТ ЛИ ЗВЕРЬ в лесу глухом,
ТРУБИТ ЛИ РОГ, ГРЕМИТ ЛИ ГРОМ,
Поет ли дева за холмом <...>
Заглавными буквами мы выделили части текста, инструментованные на Р; они изображают: гром, рев, звучание рога. Остальной текст этого звука не содержит, он инструментован на плавный Л. Но Пушкин никогда не проводит найденный прием через все стихотворение, тем более через ряд произведений, как это делали в начале XX в. Велимир Хлебников и другие футуристы.
В школе раннего русского реализма, главным образом в творчестве Пушкина, совершилась стабилизация русского литературного языка. В нем нейтрализовались все острые противоречия языкового развития последних ста лет. Сегодня мы чувствуем, что принадлежим к тому же самому языковому пласту, что и Пушкин. Трудно переоценить значение этого факта для единства русского самосознания катастрофического XX в. Часть писателей оказалась в диаспоре, другие — во внутренней эмиграции, третьи пошли на тяжелые компромиссы с властью. Но всех объединяло понимание того, что в центре новой русской культуры стоит Пушкин, что все они продолжают его дело, говорят на его языке.
Пусть нас увидят без возни .
Без козней, розни и надсады.
Тогда и скажется: “Они
Из поздней пушкинской плеяды”.
Я нас возвысить не хочу.
Мы — послушники ясновидца...
Пока в России Пушкин длится,
Метелям не задуть свечу.
(Д. Самойлов; 1978)
Слагая стихи, поэт выбирает слова не только по их смыслу и звучанию, но и по их уместности с точки зрения метра и ритма. Слова должны естественно укладываться в четырехстопный ямб “Евгения Онегина”, в пятистопный ямб “Бориса Годунова”, в любой другой. избранный поэтом размер. Кроме этого они должны давать определенный ритмический рисунок: сочетание ударений и словоразделов. В главе второй было указано, что Ломоносов и другие поэты XVIII в. стремились поместить ударение на первой стопе четырехстопного ямба. На второй стопе ударений было меньше, на третьей—еще меньше. Последняя стопа всегда ударна. Таким образом, обычно выделялись начало и конец стиха, и так усиливалась ораторская интонация одического стиля. В начале XIX в. на первой стопе ударение все чаще пропускалось, зато все чаще появлялось на второй. В поэзии Жуковского второй половины 1810-х гг., например, в стихах Пушкина этого же времени процент ударений на первой и второй стопе сравнялся. Процесс продолжался, и в “Евгении Онегине”, лирике, поэмах второй, половины жизни ритм четырехстопного ямба приобрел совсем иной характер. На первой стопе ударение часто пропускается, на второй присутствует, на третьей снова пропускается, на последней, как всегда, присутствует. Ритм приобрел симметрию: вниз — вверх — вниз — вверх.
Но вы, разрозненные томы
Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
Мученье модных рифмачей<...>
Второй и третий стихи точно отражают симметричный ритм, в первом и четвертом имеются ударения еще и на первой стопе. В “Евгении Онегине” в целом (откуда заимствован отрывок) симметричный ритм выражен вполне определенно. Интонация напевная.

6-й период

“Граф Нулин”, которым открывается новый период творчества Пушкина, “Полтава” и написанный в конце жизни “Медный всадник” стали художественным исследованием исторических судеб России. В большой степени этой же важнейшей проблеме посвящена лирика Пушкина второй половины 1820-х гг. Он решал ее в связи с судьбами дворянства, принадлежность к которому остро ощущал, и со своей собственной судьбой.
22 декабря 1826 г. он совершил весьма ответственный шаг- написал “Стансы”, прославлявшие НиколаяI; Проводилась параллель между новым царем и Петром I — такая параллель была лестной для любого русского монарха. Косвенно оправдывалась казнь декабристов:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.
Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой <...>
В заключительном стихе содержался завуалированный
призыв смягчить участь сосланных декабристов.
“Стансы” вызвали нападки на Пушкина, обвинения в измене свободолюбивым идеалам молодости, в лести. Он написал стихотворение “Друзьям”, в котором высказывался против этих обвинений. Николай I произведение одобрил, но печатать не позволил.
Общественное мнение в России всегда определяли люди свободолюбивые. Многие из них, в том числе из ближнего пушкинского окружения, к нему охладели, Подоспела и другая причина охлаждения: читатели не поняли и не приняли пушкинского реализма. Еще только разгорались споры сторонников и противников романтизма, а Пушкин перешагнул через романтизм и ушел дальше. Кюхельбекер, Бестужев, Рылеев упрекали Пушкина еще в 1825 г. в том, что вместо героических характеров романтических героев он обратился к изображению повседневной жизни. Подобные нападки усилились после восстания декабристов, во второй половине 1820-х гг., с появлением в печати новых глав “Евгения Онегина” и “Графа Нулина”. Пушкин научился показывать красоту повседневности. Читатели не научились еще ее видеть. Этому научили публику Гоголь и Белинский. На то, чтобы критика
и читатели догнали Пушкина, понадобилось два десятилетия.
В тот же период, что “Стансы” и “Друзьям”, Пушкин пишет послание, обращенное к лицейскому другу- декабристу Ивану Пущину, “Мой первый друг, мой друг бесценный...”, и обращенное к ссыльным декабристам послание “Во глубине сибирских руд...”; оба текста были пересланы каторжанам с женой одного из них. При том, как Николай I ненавидел декабристов, это был необыкновенно смелый шаг поэта. Он опубликовал стихотворения “Арион” и “19 октября 1827”, в которых говорил о верности и дружбе, имея в виду погибших и сосланных друзей.
Так что упреки в отступничестве и малодушии были л глубоко несправедливы. Общество не было готово принять поэта таким, каким он вышел из кризиса, пережитого во время южной ссылки. Размышления на исторические темы сделали его этатистом — сторонником сильного государства. Воплощением русской государственности были для Пушкина в прошлом — Петр I, в настоящем — Николай I.
Вызванный царем из Михайловского в Москву, увозимый фельдъегерем на рассвете, Пушкин взял с собой рукописи “Бориса Годунова” и только что законченного стихотворения “Пророк”. Стихотворение по жанру близко к духовной оде. Пушкин перефразирует 2 и 6—7 стихи главы 6 книги пророка Исаии из Библии: “2. Вокруг Его стояли серафимы; у каждого из них по шести крыл; двумя закрывал каждый лицо свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. <...> 6. Тогда прилетел ко мне один из серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника. 7. И коснулся уст моих, и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен”. Далее в обширной речи Господь посылает пророка проповедовать людям правду Божию. “Пророк” впервые в творчестве Пушкина художественно совершенно разрабатывает важную религиозную тему, воспроизводит библейские образы.
Через сто лет Пастернак написал вариации на темы “Стансов” и “Пророка”; в последнем стихотворении изображаемое он представил как событие вселенского значения.
Романтическое движение сформировало представление о боговдохновенном поэте- прозорливце. Языков писал:
Благословенны те мгновенья,
Когда в виду грядущих лет
Пред фимиамом вдохновенья
Священнодействует поэт.
В таком ключе может быть услышан и “Пророк” Пушкина. Это стихотворение как подлинно совершенное поэтическое произведение допускает несколько толкований. Мы не только не обязаны делать выбор между пророком — проповедником слова Божия, и боговдохновенным поэтом; оба эти значения мерцают одно сквозь другое с одинаковой художественной достоверностью.
В любом случае, “Пророк” показывает, как далеко ушел Пушкин от своего юношеского атеизма.
В то же время стихотворение включается в несобранный цикл, посвященный предназначению поэта. Именно во второй половине 1820-х—в 1830 гг. Пушкин создал многие самые убедительные произведения на эту тему.
Поэту
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной;
Но ты останься тверд, спокоен к угрюм.
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
Пушкин был убежден, что поэзия — самодостаточное явление, не нуждающееся в оправдании, в чьем-либо одобрении. У нее нет задач вне ее самой. Он писал Жуковскому: “Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? вот на! Цель поэзии — поэзия — как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а все невпопад”. За шутливой концовкой письма стоит большое содержание. Формула “цель поэзии — поэзия” перефразирует центральное положение эстетической теории Канта, согласно которому искусство — это целесообразность без цели. Кант имел в виду, что произведение искусства организовано в высшей степени целесообразно, но целесообразность эта не имеет другой цели, кроме совершенства произведения искусства. Лицеисты узнали об основных положениях “Критики способности суждения” Канта из лекций профессора Галича. Другим источником сведений был для них Кюхельбекер, который сам читал Канта. Наконец, мадам де Сталь в книге “О Германии” четко изложила основы кантовской философии; Пушкин эту книгу хорошо, знал. В Рылееве Пушкин видел поэтический талант, но резко осуждал его за тенденциозность, за то, что художественное совершенство он приносит в жертву революционной тенденции.
Из северной ссылки Пушкин писал брату Льву под впечатлением требований тенденциозной поэзии, особенно участившихся в околодекабристских кругах в преддверии восстания: “У вас ересь. Говорят, что в стихах — стихи не главное. Что же главное? проза? должно заранее истребить это гонением, кнутом, кольями <...>”.
В стихотворениях “Поэт” (“Пока не требует поэта...”) и “Поэт и толпа” Пушкин вновь и вновь обращается к любимой мысли о высшем и самодовлеющем значении поэзии. .
Для классицизма поэзия была служанкой государства, государыни. Сперва очень робко, еще у Сумарокова, потом смелее на переломе от XVIII к XIX вв. формировалась мысль о поэзии как личном деле частного человека. Пушкин с предельной силой и ясностью многократно выразил убеждение в том, что поэзия не зависит ни от государства, ни от общества, что у ее нет задач вне ее самой.
Это был важнейший шаг в формировании самосознания поэзии. Как будет показано далее, он имел важные последствия для истории поэзии в России. Через голову тенденциозной поэзии XIX и XX вв. идею самодостаточной поэзии перенял и воплотил в своих стихах Иосиф Бродский. Пушкин держался подчеркнуто независимо и по отношению к Александру I и Николаю I, и по отношению к публике, читателям и критике.
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить, и угождать <...> <183б>

7-й период

Начиная с болдинской осени 1830 г., творчество Пушкина вступило в пору наивысшего расцвета, предельного разнообразия жанровых форм. Дописан “Евгений Онегин”, завершено первое его издание, поглавное, и подготовлены два других. Написаны шутливая поэма “Домик в Коломне” и вариация на шекспировский сюжет “Анджело”. Заключительным и высшим достижением в жанре поэмы стал “Медный всадник”, вобравший в себя и художественное исследование исторических путей послепетровской России, и опыт пугачевского восстания, и польского восстания 1830—1831 гг., и восстания декабристов, и предчувствие собственной гибели в неравной тяжбе с царем и судьбой, и весь профессиональный опыт стихотворца.
Б 1831 г. Пушкин написал два стихотворения, продолжавшие линию “Стансов” и “Друзьям”. Одическая интонация пронизывает “Клеветникам России” и “Бородинскую годовщину”. В то время, как мировое общественное мнение, в первую очередь французское, было на стороне Польши, восставшей за свою независимость, Пушкин отверг право иностранных политиков вмешиваться, объявил подавление польского восстания внутренним делом России. Тотчас оба стихотворения, вместе с “Русской песнью на взятие Варшавы” Жуковского, были изданы особой брошюрой. Это событие вызвало резкие нападки на Пушкина и охлаждение к нему со стороны гуманно настроенных общественных сил в России и за границей, сочувствовавших борьбе поляков за независимость. Особенно болезненным был разрыв с Адамом Мицкевичем, которого Пушкин любил, гением которого восторгался. Этой драмы отношений Пушкин коснулся в стихотворении “Он между нами жил...”.
Снова обвиняли Пушкина в стремлении угодить власти, в неискренности; стихи его называли “шинельными одами”. Между тем, Пушкин в письме к Вяземскому сказал то же самое, что в “Клеветникам России”:Все это хорошо в поэтическом отношении. Но все-таки их надобно задушить<...> Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря <...>”. Конечно, были у Пушкина мысли и о своей судьбе. Он писал жене, что вряд ли переживет Николая I, и прибавлял, имея в виду уже не только себя, но и своего сына, что плетью обуха не перешибешь. Но главным источником настроений, выразившихся в “Стансах”, “Друзьям”, “Клеветникам России”, “Бородинской годовщине” и некоторых других стихотворениях, был пушкинский этатизм. Перед смертью Пушкин сказал Жуковскому, который ехал к царю: “Скажи ему, что мне жаль умирать; был бы весь его”. Николай I упек Пушкина в камер-пажи под старость лет, по горьким словам самого поэта; велел перлюстрировать его письма; не разрешал уехать в деревню под угрозой отлучения от архивов и других наказаний; вел себя так, что Пушкин ревновал к нему жену. Так что особых оснований любить царя у поэта не было. Но царь воплощал государственную идею.
Летом 1836 г. Пушкин жил под Петербургом на даче на Каменном острове. Там он написал ряд стихотворений, образующих цикл философской лирики, какой еще не знала русская поэзия. Замысел не завершен, границы цикла не вполне ясны. Эти стихотворения завершают целую линию творчества, посвященную проблемам цели и смысла жизни, достойного бытия, положения человека во вселенной и в обществе, смерти, религии. Сюда относятся произведения, которые выросли из жанра элегии, переросли его, в какой-то мере вобрали в себя одический пафос, иногда особенности антологической эпиграммы и других жанров: “Воспоминание”, “Дар напрасный, дар случайный...”, “Дорожные жалобы”, “Брожу ли я вдоль улиц- шумных...”, “Бесы”, “Элегия” 1830 г., “Не дай мне Бог сойти с ума...”, “Странник”, “Вновь я посетил...”. К названным стихотворениям по проблематике и поэтике тяготеют “Подражания Корану”, “Пророк”, произведения об одиночестве поэта. Таков был долгий и прекрасный путь Пушкина к каменноостровскому циклу. Ядро его составляют четыре текста: “Отцы пустынники и жены непорочны...”, “Подражание итальянскому”, “Мирская власть”, “Из Пиндемонти”. Еще два стихотворения, написанные тогда же, вплотную подходят к четырем названным: “Когда за городом задумчив я брожу...” и “Я памятник себе воздвиг нерукотворный...”.
Пушкин описывает петербургское кладбище, устроенное на болоте, со склизкими могилами, в которых гниют мертвецы, и прибавляет:
Такие смутные мне мысли всё наводит,
Что злое на меня уныние находит.
Хоть плюнуть да бежать...
И тут же переходит к новой теме противоположному настроению:
Но как же любо мне
Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое,
Где дремлют мертвецы а торжественном покое.
 
Последние стихи связаны с мыслями о собственной смерти. Предчувствие безвременной кончины было у поэта очень сильно. Действительно, ему было суждено через полгода упокоиться на родовом кладбище в Святогорском монастыре. Через неделю после стихотворения “Когда за городом задумчив я брожу...” (строки из которого приведены выше) Пушкин написал “Я памятник себе воздвиг нерукотворный...”. Это мы сейчас знаем, что поэт подвел итог своей жизни, оглянулся на нее,— и через полгода умер. Но он сам, по-видимому, знал каким-то нездешним знанием, что время думать о смерти и подводить итоги пришло. Философ и поэт второй половины XIX в. Владимир Соловьев написал, что к середине 1830-х гг. Пушкин вполне постиг, умом и душой, христианское мировоззрение. Но он не сумел смирить своего бурного темперамента, который заставлял его нарушать Христовы заповеди. Если бы не было этого страстного характера, не было бы и гениального поэта; но для Пушкина к концу жизни разлад между нравственным идеалом учения Христа и собственным поведением, далёким от этого идеала, стал непреодолим. Не придворные интриги, кокетство жены, коварство Бенкендорфа и Николая I, пуля Дантеса погубили великого поэта. Пушкин судил себя с запредельной нравственной точки зрения и страдал от того, что не может жить в соответствий с христианской этикой. В конечном счете это его и погубило.
Еще в молодости он написал стихотворение “Десятая заповедь”. Вот его центральная часть:
Обидеть друга не желаю,
И не хочу его села,
Не нужно мне его вола,
На все спокойно я взираю:
Ни дом его, ни скот, ни раб,
Не лестна, мне вся благостыня.
Но ежели его рабыня
Прелестна... Господи! я слаб!
И ежели его подруга
Мила, как ангел во плоти,—
О Боже праведный! прости
Мне зависть ко блаженству друга.
Это еще написано с улыбкой, с долей самоиронии. Но беспредельная нравственная мука выразилась в “Воспоминании”:
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но. строк печальных не смываю.
В каменноостровский цикл входит переложение великопостной молитвы Ефрема Сирина. Ефрем Сирии, т. е. сириец, был сыном языческого жреца и жил в III в. Он стал ревностным последователем и проповедником христианства, долго жил в пустыне, написал огромное количество религиозных текстов. Его облик созвучен образам пушкинских стихотворений “Поэт”, “Пророк”, “Странник”. Из всех его текстов православная церковь особенно чтит молитву “Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми...”, которая повторяется на протяжении всего Великого поста (кроме субботы и воскресенья). В своем стихотворении Пушкин сперва выражает собственное отношение к этой молитве, говорит о том, как она укрепляет его нравственные силы, а затем приводит ее переложение с церковнославянского языка на русский. У Ефрема Сирина молитва написана семистишной, так называемой сириновой строфой, им изобретенной. Пушкин и в этом случае не поступается художественными задачами: его переложение укладывается в семь стихов (до него уже был выполнен перевод этой молитвы на русский язык; он занял 25 стихов). Пушкин близко следует за текстом молитвы; единственное место, где он от него отступает,— слова против любоначалия в церковной молитве нет слов о том, что любоначалие — это сокрытая змея, т, е. дьявольское наущение. Гордый, свободолюбивый поэт, всю жизнь споривший с царями, ополчился особенно против греха любоначалия. В общем же стихотворение показывает предельно высокий уровень пушкинской этики, христианское сознание собственной греховности, гармонию добра и красоты, к которой пришел в конце жизни Пушкин.
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольных бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне а сердце оживи.

В. С. Баевский

История русской поэзии 1730-1980

Смоленск, 1994


Poetica

Ссылка на электронный оригинал желательна.