М. Л. Гаспаров

ОППОЗИЦИЯ “СТИХ - ПРОЗА” И СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО СТИХА

//Русское стихосложение: Традиции и проблемы развития. – М.. 1985. - С.264-277.


1. Когда начинают делать обзор истории русского литературного стиха, его начинают делать с XVII в. На первый взгляд это кажется странным: как будто до этого на Руси не существовало поэзии, не существовало стихотворных средств выражения, не существовало стиха. Нужно присмотреться ближе, чтобы уточнить это впечатление: поэзия существовала, стихотворные средства выражения — ритм и рифма - существовали, но стиха действительно не существовало.

Все средства стихотворной речи во главе с ритмом и рифмой были доступны уже древнерусской литературе. Однако, существуя порознь и даже в совокупности, все эти средства не складывались в понятие “стих”. Противоположность “стих—проза”, которая ныне кажется столь очевидной, для древнерусского человека не существовала. Она появилась только в начале XVII в. и была отмечена новым словом в русском языке, ранее неизвестным, а стало быть, ненужным,— словом “вирши”, стихи. До этого вместо противоположности “стих — проза” в сознании древнерусского человека жила другая противоположность: “текст поющийся текст произносимый”. При этом в первую категорию одинаково попадали народные песни и литургические песнопения, а во вторую — деловые грамоты и риторическое “плетение словес”, хотя бы и насквозь пронизанное ритмом и рифмами. Это противоположение не было единственным; одинаково отчетливо ощущалась в Древней Руси, например, и противоположность “книжная словесность — народная словесность”. Но и накладываясь друг на друга, такие противопоставления не давали привычных нам понятий “стих — проза”.

Вот почему ни появление ритма, ни появление рифмы в древнерусских текстах не означало для читателя, что перед ним— “стих”.

Игорь ждет мила брата Всеволода. / И рече ему буй тур Всеволод: / Один брат, один свет светлый — ты, Игорю! / оба есве Святъславличи. / Седлай, брате, свои бързыи комони, / а мои ти готови, оседлани / у Курьска напереди. // А мои ти куряни / сведоми къмети: / под трубами повити, / под шеломы възлелеяни, / конецъ копия въскърмлени, / пути имъ ведома, / яругы имь знаеми, / луци у них напряжени, / тули отворени, / сабли изъстрени... (“Слово о полку Игореве”).

264

О светло светлая / и украсно украшена / земля Руськая! // И многими красотами / удивлена еси: // озеры многими / удивлена еси, / реками и кладязьми / месточестьными, / горами крутыми, / холми высокыми, // дубровами частыми, / польми дивными, / зверьми разноличьпыми, / птицами бещислеными, // городы великыми, / селы дивными, / випограды обителпыми, / домы церьковными, //и князьми грозными, / бояры честными, / вельможами многами... (“Слово о погибели русской земли”, XIII в.).

Что еще тя нареку / — вожа заблуждьшим обретателя погыбшим, / наставника прелщеным, руководителя умом ослепленым, / чистителя оскверненым, взискателя расточеным, / стража ратным, утешителя печалным, / кормителя алчущим, подателя требующим, / наказателя несмьтсленьм, помощника обидимым, / молитвенника тепла, ходатая верна, / поганым спасителя, идолом попирателя, / богу служителя, мудрости рачителя, / философии любителя, целомудрия делателя, правде творителя, / книгам сказателя, грамоте перьмстей списателя?.. (Епифаний Премудрый. “Житие Стефана Пермского”, XV в.).

Чтоб... корчемного питья не держали, / вин не курили, / и пив нe варили, / и медов не ставили, // и вором, татем, / и разбойником и зернщиком / и иным лихим людем / к ним приезду и приходу и блядни не было, //да и про себя крестьяне вин не курили ж; // а буде которые люди учнут в заонежских погостах / корчмы держати, / вина курити / и пива варити, / и меды ставити и продавати, / и к ним лихие какие люди приезжати и приходите // и Кондратью тех людей с старосты и целовальники / и с волостными и с лутчими людьми / те корчемные питья и суды, / винные котлы и кубы и трубы выимати, / и питухов имати... (Грамота XVI в., цит. по кн.: Тимофеев Л. И. Очерки теории и истории русского стиха. М., 1958, с. 213).

(“Пословицы в записях XVII в.”, цит. по кн.: Демократическая поэзия XVII в. М.; Л., 1962, с. 138—144).

Во всех приведенных отрывках ритм и рифма использованы, разумеется, сознательно: для того чтобы выделить в читательском восприятии важное описание, деловое предписание или правило житейской мудрости. Но использование это всюду остается в рамках прозы и не создает стиха. Членеиие речи на синтагмы-колоны и наличие слов с созвучными

265

окончаниями заложены в каждом языке; использование этих явлений для выразительности речи началось в древнейшие времена — первыми тремя “риторическими фигурами” античного красноречия были исоколон, антитеза и гомеотелевтон. Но для того чтобы этот риторический ритм стал критерием различия между стихом и прозой, необходимо, чтобы все членения между колонами были единообразно заданы всем читателям (как в литургической поэзии они заданы мотивом церковного пения, а в современном свободном стихе— графическим разделением на строки). А для того чтобы риторическая рифма стала критерием различия между стихом и прозой, необходимо, чтобы она была выдержана на всем протяжении произведения от начала до конца. В древнерусской литературе этого не было. Ритмическое членение того же “Слова о полку Игореве”, как показывает опыт, каждый исследователь реконструирует на свой лад, а произведения, прорифмованные насквозь, появляются только в XVII в.

Поэтому неправомерно навязывать древнерусской литературе современную систему классификации словесности, в которой различаются “стихи” и “проза”. Неправомерно, например, ставить вопрос, стихами или прозой написано “Слово о полку Игореве”: можно только констатировать (с колебанием!), что “Слово” написано “не для пения”, и затем исследовать ритмику его колонов в сопоставлении с ритмикой других текстов “не для пения”, от “Русской Правды” до “Моления Даниила Заточника”. Очень вероятно, что такой анализ обнаружит признаки повышенной ритмичности “Слова”, но работа в этом направлении только еще начинается.

Выделение стиха как особой системы художественной речи, противополагаемой “прозе”, совершается в русской литературе в XVII — начале XVIII в. Оно связано с той широкой перестройкой русской культуры, которая в литературе и искусстве происходила под знаком барокко. Барокко открыло в русской литературе стих как систему речи. Со своим характерным эстетическим экстремизмом оно уловило в русской литературной речи выразительную силу ритма и рифмы, выделило эти два фонических приема из массы остальных, канонизировало их и сделало признаками отличия “стиха” от “прозы”. Появляется слово “вирши”, и вся структура восприятия художественной речи начинает меняться: такие памятники, которые при Епифании Премудром были бы восприняты как риторическая проза, теперь воспринимаются как стихи (например, виршевой “Торжественник” второй половины XVII в.) 1.
_______
1См. в кн.: Памятники древней письменности и искусства. М., 1905. Вып. 158.

266

Между прежним противопоставлением “текст поющийся — текст произносимый” и новым противопоставлением “стихи—проза” лежала неизбежная переходная стадия. Это была поэзия рукописных песенников XVII —XVIII вв., лишь недавно обследованная с должной широтой (А. В. Позднеевьм) и до сих пор почти не изданная. Эти тексты одновременно обладали признаками и песни и стиха: они были рассчитаны на пение (на заранее известный мотив), но ритмичность их была такова, что и без знания мотива они воспринимались как стихотворные. Их ритмика, опиравшаяся на музыку, отличалась замечательным богатством форм; по сравнению с ней однообразие 11-сложников и 13-сложников Симеона Полоцкого и его учеников выглядело оскудением и вырождением. Однако это было не так: переход от “псальм” и “кантов” к “виршам” явился не шагом назад, а шагом вперед в становлении русского стиха, потому что здесь, в виршах, стих впервые обособлялся от музыки и в чистом виде противостоял прозе: это были первые тексты, которые являлись стихами, не являясь песнями.

2. Отделившись от прозы, стих должен был самоопределиться; признав своей основой ритм, он должен был нащупать характер этого ритма — установить свою систему стихосложения. Поиски системы стихосложения и составляют основное содержание предыстории русского стиха — от начала XVII в. до 40-х годов XVIII в. В этой предыстории можно различить три стадии.

К началу XVII в. в распоряжении русских стихотворцев был опыт трех систем стихосложения: песенного стиха былин и народных песен, молитвословного стиха литургических песнопений и говорного стиха скоморошьих присказок, пословиц и поговорок. Эти три системы можно назвать исходными видами русского стиха. Каждая из них была использована в литературе своего времени: песенный стих — в “Повести о Горе-Злочастии” и первых авторских лирических песнях; молитвословный стих — в “стихах умиленных” и в любовной песне, изданной А. В. Позднеевым2; говорной стих — в целой серии произведений, начиная от виршевых приписок Евстратия и Гозвинского и кончая интермедиями и “Романом в стихах” XVIII в. Недостатком этих систем стихосложения была очень устойчивая тематическая и стилистическая традиция: песенный стих так тесно ассоциировался
______
2 См.: Филол. науки, 1958, № 2, с. 164.

267

с эпическими, лирическими и обрядовыми пеанями, а молитвословный стих — с литургией, что перенесение этой метрики на инородный материал давалось с трудом. Наиболее тематически нейтральным оказался говорной стих: он и получил наибольшее распространение вплоть до 1670-х годов, когда был оттеснен силлабикой.

Вторая стадия поисков системы стихосложения исходила не из национального, а из иноязычного метрического опыта: “заемные” размеры, не связанные традицией, обещали стать более гибкими и пригодными для любой темы и стиля. Здесь были сделаны три эксперимента в разных направлениях. Был испробован метрический квантитативный стих по античному образцу (Мелетием Смотрицким), силлабический стих по польскому образцу (Симеоном Полоцким) и силлабо-тонический стих по германскому образцу (Спарвенфельдом, Глюком и Паусом). Первый из этих экспериментов не удался, потому что не имел опоры в фонологии русского языка; третий не удался из-за неискусности экспериментаторов и неблагоприятных обстоятельств их протестантской пропаганды; зато второй эксперимент, силлабический, оказался удачен, и силлабический стих стал господствующим в русской поэзии с 1670-х вплоть до 1730-х годов.

Третьей стадией поисков системы русского стихосложения была Силлабо-тоническая реформа Тредиаковского — Ломоносова. Она прошла три этапа. Первым этапом был “Новый и краткий способ к сложению российских стихов” (1735) В. Тредиаковского: здесь в существующие силлабические размеры вводился и впервые научно обосновывался тонический ритм чередования ударений — хорей. Вторым этапом было “Письмо о правилах российского стихотворства” (1739) М. Ломоносова: здесь впервые доказывалось, что в русских стихах возможен не только хорей, но и другие ритмы, и не только в традиционных силлабических рамках, но и независимо от них; это иллюстрировалось одой, написанной 4-ст. ямбом. Третьим этапом было позднее творчество Тредиаковского и его “Способ к сложению российских стихов” (1752): здесь впервые было испытано и обосновано применение в русском стихе остальных силлабо-тонических размеров. После этого господство силлаботоники в русском стихе стало окончательным.

Важно отметить, что все эти поиски и эксперименты осуществлялись сознательно и целенаправленно: переход от досиллабики к силлабике и от нее к силлаботонике происходил не плавно и постепенно, а резкими переломами. Если бы эволюция была плавной, мы имели бы памятники переходных стадий: например, досимеоновские говорные стихи с тенденцией к силлабической урегулированности или силлабические стихи с зачатками силлабо-тонического ритма. Существование первых предполагал Б. И. Ярхо, существование вторых — Л. И. Тимофеев3. Однако это не так. Немногие памятники, упомянутые Б. И. Ярхо (песня “О, жалю несносны” или “Акт о Калеандре”), гораздо легче интерпретируются не как силлабизирующийся тонический стих, а как разлагающийся силлабический стих, а детальное обследование истории силлабического 13-сложника показало, что за 5 лет творчества Тредиаковского (1730—1735 гг.) он изменился больше, чем за 60 лет до него (1670—1730 гг.), это была не эволюция, а революция4.

В быстрой смене господствующих систем стихосложения — досиллабического говорного стиха, силлабики и силлаботоники — легко замечается важная закономерность. Каждая последующая из этих систем налагает больше ограничений на выбор словосочетаний, допустимых в стихе, чем предыдущая. Досиллабический стих требует от стихотворных строк лишь обязательного замыкания рифмой; силлабический стих требует, чтобы они вдобавок были равносложны; силлабо-тонический стих требует, чтобы в них сверх того с определенным однообразием размещались ударения. (Можно добавить: ранний силлабо-тонический стих, ямб и хорей XVIII в., сравнительно свободно пользуется всеми возможными в этих размерах сочетаниями ударений, а зрелый силлабо-тонический стих послепушкинской норы старается ограничиться лишь немногими из них.) Сказанное означает, что каждый шаг по этому пути все резче отделял стих от прозы, все четче противопоставлял эти формы речи.

Силлаботоника победила в конкуренции систем стихосложения не потому, что она была чем-то “свойственнее” русскому языку, не потому, что она лучше отвечала его естественному ритму, а, наоборот, потому, что она резче всего отличалась от естественного ритма языка и этим особенно подчеркивала эстетическую специфику стиха. Неверно думать, будто в языке наиболее органичны и жизнеспособны те формы, которые наилучше укладываются в естественный ритм языка: для некоторых периодов истории стиха, в частности для периода его становления, характерно именно отталкивание от того естественного ритма языка, который лежит в основе прозы. Неверно и мнение, будто из победы силлаботоники
_________
3 См.: Ars poetica. М., 1928, т. 2, с. 24—29, 37—71.
4 См. наши подсчеты в кн.: Metryka slowianska. Wroclaw, 1971, s. 39—63.

269

следует, что остальные системы стихосложения не соответствовали “духу” русского языка. Даже о фонологически чуждом ему квантитативном стихе нельзя этого сказать с уверенностью: был же, например, усвоен квантитативный арабский аруз тюркской поэзией, не знавшей в языке долгот и краткостей, и сохранился же метрический гексаметр в средневековой латинской поэзии. Тем более нельзя сказать этого о чистой тонике и силлабике. Чисто тонический говорной стих, оттесненный в низовую словесность, в лубок и раек, все-таки выжил, блеснул в XIX в. “Сказкой о попе и работнике его Балде” Пушкина и дождался возрождения в эпоху Маяковского. Чисто силлабический стих, не имея за собой фольклорных традиций, жил еще в течение всего XVIII в. в рукописных песенниках, но потом вышел из обихода; он не дождался своего возрождения, но это не значит, что оно невозможно в будущем.

3.1. Все первые пробы освоения различных систем стихосложения в русском языке делались “на слух”, без теоретического обоснования. Научный, исследовательский подход к стиху появляется лишь на третьей стадии становления литературного стиха: у Тредиаковского, Ломоносова, Кантемира. Поэтому интересно проследить осмысление этими реформаторами основоположного противопоставления стиха и прозы.

Исследователями неоднократно ставился вопрос: были ли новшества Тредиаковского 1735 г.— цезурная константа и хореический ритм в 13-сложнике и 11-сложнике — только “усовершенствованием” в рамках силлабического стихосложения или уже переходом к новому, силлабо-тоническому стихосложению? Чтобы ответить на этот вопрос, следует различать Тредиаковского-теоретика и Тредиаковского-практика. Пока Тредиаковский-филолог занимается объективным анализом русского стиха с помощью нововводимых им понятий, он остается в рамках силлабики, но как только Тредиаковский-критик начинает оценивать анализируемые им метрические явления как “хорошие” или “дурные”, а Тредиаковский-поэт—писать образцовые стихи, придерживаясь “хорошего” и избегая “дурного”, он становится творцом силлаботоники.

Для Тредиаковского-филолога исходными являлись два факта: во-первых, природные данные русского языка и, во-вторых, сложившаяся традиция русского стиха. Для объективного исследователя и то и другое одинаково незыблемо. К природе русского языка он апеллирует, утверждая, что сильные и слабые слоги в стихе (“долгие” и “краткие”,

270

в тогдашней терминологии) различаются не протяженностью (как считал Смотрицкий), а ударностью или безударностью.

К традиции русского стиха он апеллирует, утверждая, что нормальная длина стиха 13 слогов и нормальное в нем окончание — женское: “сие ясно будет совершенно к стихам нашим применившемуся” (“Заключение”)5. Приведение в порядок русского стиха означало для Тредиаковского следующее: исходя из традиционных силлабических форм стиха, т. е. 13-и 11-сложника с женским окончанием, учесть в них природные особенности русского языка, т. е. различие ударных и безударных слогов. Это он и сделал, введя в силлабический стих критерии константы и ритма (“падения стоп”).

Обращение к понятию стопы еще не означало силлабо-тонической реформы. Оно лишь означало, что ради удобообозримости Тредиаковский предлагает (вслед за французскими теоретиками) мерить силлабический стих не слогами, а 2-сложиями (“Определение 3”). Такое описание было применимо и к традиционному стиху: с его помощью можно было, например, кратко и точно охарактеризовать строки Симеона Полоцкого:

Темную нощь денница светла разсыпает,
Красным сиянием си день в мир пробуждает,—

определив 1-й стих: хорей, ямб, ямб, безударный гиперкаталектический слог, хорей, пиррихий, хорей; 2-й стих: хорей, ямб, пиррихий, ударный гиперкаталектический слог, спондей, пиррихий, хорей и т. д.

Но здесь кончается объективный подход к стиху Тредиаковского-филолога и начинается оценочный, нормативный подход к стиху Тредиаковского — критика и поэта. К двум его исходным положениям — “стих должен соответствовать природе русского языка” и “стих должен соответствовать традиции русской поэзии” —добавляется третье, очень важное: “стих должен четко отличаться от прозы”. Ибо проза тоже может быть разделена на 2-сложные отрезки и тоже даст последовательность беспорядочно перемешанных хореев, ямбов, пиррихиев и спондеев. Чтобы отличаться от такой прозы, стих должен внести единообразие в подбор стоп. Такое единообразие и будет ритмом стиха, его “падением”, приближающим стих к пению. Именно “прозаичность” считает Тредиаковский недостатком традиционных силлабических стихов. “Приличнее их называть прозою, определенным числом идущею, а меры и падения, чем стих поется и разнится от прозы, то.
__________.
5 См.: Тредиаковский В. К. Избр. произведения. Л., 1963, с. 383.

271

есть от того, что не стих, весьма не имеющею” (“Вступление”)6. “Надлежит мерить стих героический стопами, а не слогами... понеже меряя слогами весьма стих прозаичным, и не по охоте, учинится” (“Правило 9”)7. Отсюда — окончательное определение ритма у Тредиаковского: оно уже содержит не только констатацию, но и оценку. “Падение” есть “гладкое и приятное слуху чрез весь стих стопами прохождение до самого конца. Что чинится тем, когда первый слог всякия стопы долгий есть, а по крайней мере, нескольких в стихе стоп... что самое не делает стих прозаичным” (“Определение 8”; повторено в “Правиле 9”)8. Отсюда же—ограничение реформы Тредиаковского 11- и 13-сложньш стихом: текст, расчлененный на более короткие стихи, самой частотой этого членения достаточно отчетливо отличался от прозы и потому не нуждался в дополнительном отличии — в ритме.

Такова была первая формулировка противоположности стиха и прозы в русской поэтике.

3.2. Ломоносов в отличие от Тредиаковского гораздо меньше подходил к стиху как теоретик и гораздо больше как практик. Он также был замечательным филологом, но его основные теоретические интересы лежали здесь не в области стиха, а в области стиля. Экземпляр “Нового и краткого способа” Тредиаковского, принадлежавший студенту Ломоносову, весь испещрен пометками, но все они относятся к языку и стилю, а не к стиховедческим тезисам Тредиаковского. Лишь к утверждению Тредиаковского, что русскому стиху не свойственно чередование мужских и женских рифм, Ломоносов приписал: “Herculeum argumentum ex Arcadiae stabulo”; очевидно, это значило: авгиевы конюшни подобных предрассудков могут быть расчищены лишь геркулесовым трудом поэта-практика9. Эту роль Геркулеса он взял на себя.

Если сравнить исходные положения Ломоносова с исходными положениями Тредиаковского, то обнаруживаются очень характерные совпадения и очень характерные разногласия. Первое положение Тредиаковского — “стих должен соответствовать природе русского языка” — Ломоносов принимает безоговорочно, оп даже делает более последовательными взгляды самого Тредиаковского, указывая, что “по свойству языка” некоторые односложные слова следует считать безударными, а не произвольно-ударными, как считал Тредиа-
_____.
6Там же, с. 366.
7Там же, с. 375.
8Там же, с. 369, ср. 375.
9См.: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. Л., 1936. с. 54—63.

272

ковский. Зато второе положение Тредиаковского — “стих должен соответствовать традиции русской поэзии” — Ломоносов безоговорочно отвергает. Для него русская поэзия только рождается, традиций у нее нет, и выработка их впереди. “Понеже наше стихотворство только лишь начинается, того ради, чтоб ничего неугодного не внести, а хорошего не оставить, надобно смотреть, кому н в чем лучше последовать” 10. Тредиаковский, помнивший и о “древнем”, песенном, и о “среднем”, силлабическом русском стихосложении, никогда не сказал бы, что “наше стихотворство только лишь начинается”, но для Ломоносова “среднее” стихотворство было лишь “неосновательным оным употреблением”, занесенным из Польши, а “древнее” — низкой материей, практически бесполезной для создания необходимой возвышенной поэзии (ср. его издевательскую приписку при словах Тредиаковского о “поэзии нашего простого народа”). Тредиаковский требовал от читателя “применяться” к старому, Ломоносов — “применяться” к новому; этот разрыв с традицией и позволил ему сделать решающий шаг в освоении силлаботоники русской поэзией.

Третье положение Тредиаковского — “стих должен четко отличаться от прозы” — Ломоносов принимает уже как нечто само собой разумеющееся. Вслед за Тредиаковским он возражает против вольной последовательности разных стоп, потому что это позволило бы “и всякую прозу стихом называть”, а упоминая, что чистые ямбы “трудновато сочинять”, он явно усматривает в этом достоинство, потому что “трудность” стиха объясняется именно его отдаленностью от прозы. Однако в каком направлении должно осуществляться это противопоставление стиха и прозы, — на этот вопрос Ломоносов отвечает иначе, чем Тредиаковский, и причина этой разницы—в его отношении к русской силлабической традиции. Для Тредиаковского главный признак стиха — постоянное число слогов и постоянное женское окончание, а дополнительный, менее строгий — преобладание хореических стоп над пиррихиями и спондеями. Для Ломоносова главный признак стиха — постоянное единообразие господствующих стоп, не смешиваемых ни с пиррихиями, ни со спондеями, а дополнительный — счет слогов и род окончаний, которые могут разнообразиться и чередоваться. Тредиаковскому в силлаботонике дороже силлабический принцип, Ломоносову — тонический; и как Тредиаковский позволяет по признаку равносложности смешивать хореи с пиррихиями и
__________
10 Ломоносов М. В, Избр. произведения. М.; Л., 1965, с. 487.

273

спондеями, так Ломоносов позволяет по принципу тонического “восхождения” или “нисхождения” смешивать анапесты с ямбами и дактили с хореями.

3.3. Заступником силлабики выступил в ответ Тредиаковскому А. Кантемир в “Письме Харитона Макентина к приятелю о сложении стихов русских” (1744, напечатано посмертно)11. Стиль “Письма” очень не похож на стиль Тредиаковского и Ломоносова: он не ученый, а подчеркнуто дилетантский и в то же время деловитый. Кантемир не делает выводов из прошлого русской поэзии, как Тредиаковский, и не намечает перспектив будущего, как Ломоносов, он просто делится с читателем своим личным стихотворческим опытом, ни в коей мере не считая его ни для кого обязательным. (Неоднократно он указывает, например, что признает в таком-то роде стиха наилучшей женскую рифму, но “буде кому угодно” употребить мужскую, то это можно сделать так-то и так-то.) Поэтому он не ссылается ни на какие исходные принципы — ни на природу языка, ни на традицию стихотворства: и то и другое для него как бы подразумевается само собой. Обобщив свои выводы, он характерным образом заключает: “Буде кто спросит у меня всему тому причину, я иную показать не могу, разве что ухо мое те осторожности советует” (§ 63).

Интересно отношение Кантемира к третьему исходному принципу силлабо-тонической реформы — к противопоставлению стихов и прозы. Кантемир признает необходимость такого противопоставления, но главным образом — в лексике и стилистике. “Наш язык... изрядно от славенского занимает отменные слова, чтобы отдаляться в стихотворстве от обыкновенного простого слога и укрепить тем стихи свои” (§ 5)12. В метрике, напротив, он не искал отмежевания от прозы; специфически стиховая интонация, опирающаяся на метр, о которой мечтал Тредиаковский (ссылаясь на французскую практику), казалась Кантемиру монотонной. В частности, он писал: “Перенос не мешает чувствовать ударение рифмы доброму чтецу, а весьма он нужен в сатирах, в комедиях, в трагедиях и в баснях, чтоб речь могла приближаться к простому разговору” (§ 22)13. Таким образом, позиция Кантемира определяется характером жанров, наиболее ему близких: если Ломоносову в оде требовалась максимальная противоположность прозе, то Кантемиру в сатире — минимальная. В соответствии с этими своими установками Кантемир
___________
11См.: Кантемир А. Собр. стихотворений. Л., 1956, с. 422.
12 Там же, с. 408.
13 Там же, с. 414.

274

предлагает смягченный вариант реформы силлабического стиха, подменяя в системе Тредиаковского константу (мужское окончание перед цезурой) доминантой, а доминанту (хореический ритм) тенденцией. Теория и еще более практика позднего Кантемира показывают, каким образом на основе русской силлабики могла сложиться русская силлаботоника, более гибкая и богатая ритмическими средствами, чем та, которую вводили Тредиаковский и Ломоносов,— силлаботоника “английской”, а не “немецкой” степени строгости. Однако темпы развития русской культуры в то время были очень быстры, потребность в создании нового стиха, четко противопоставленного прозе, оказалась очень сильна, и поэтому “критика справа”, высказанная Кантемиром против Тредиаковского, не нашла отклика, а “критика слева”, выдвинутая Ломоносовым, имела решающее значение для истории русского стиха.

3. 4. О Кантемировской системе стиха Тредиаковский отозвался в статье “О древнем, среднем и новом стихотворении российском” (1755) кратко и пренебрежительно, как о попытке реставрации чистой силлабики, особо отметив, что “по сей день ни один из наших стихотворцев не употребил ее в дело”14,— для филолога Тредиаковского критерий опыта, критерий употребительности был решающим в суждении. К ломоносовской системе стиха такое отношение было невозможно. Еще в 1742 г. Тредиаковский держался принципов “Нового и краткого способа” (в оде Елизавете Петровне), но в следующем году, готовя с Ломоносовым и Сумароковым известное совместное выступление “Три оды парафрастические псалма 143”, Тредиаковский уже переходит от своих принципов к ломоносовским, а во вступительной заметке говорит о ямбе и хорее как о равно употребительных стопах, “которыми ныне составляются российские стихи”15. Так критерий опыта, критерий употребительности заставил Тредиаковского отказаться от прежнего своего самоограничения хореем. Со своей стороны и Ломоносову пришлось отступить от своих первоначально заявленных принципов: он признал, что полноударный ямбический стих, объявленный им вначале единственно “правильным”, слишком стеснителен для русского языка, и с 1745 г. все шире допускает пропуск ударений, “смешивая ямбы с пиррихиями”. Как Тредиаковский отступил от чистоты силлабического принципа, так Ломоносов — от чистоты тонического принципа.14
____________
14Тредиаковский В. К. Избр. произведения, с. 450.
15 Там же, с. 421.

275

Итогом накопившегося после 1735 г. опыта стал “Способ к сложению российских стихов, против выданного в 1735 годе исправленный и дополненный” Тредиаковского (1752): новый трактат, выданный автором за переиздание старого. Своеобразными приложениями к “Способу” явились статьи Тредиаковского “Мнение о начале поэзии и стихов вообще” (1752) и “О древнем, среднем и новом стихотворении российском” — историко-литературное обоснование завершаемой стиховой реформы, очень характерное для Тредиаковского-филолога. Самое важное в “Способе” 1752 г. — это “Вступление”, содержащее подробно обоснованную декларацию противоположения стиха и прозы. Этим “Способ” подводит итог решению главной проблемы предыстории русского стиха: стих утверждается рядом с прозой как особая форма художественной речи, отличающаяся от прозы четко определенными фоническими ограничениями. “Речь есть двоякая: одна свободная или проза... а другая заключенная или стихи” (§ 1).

“Все, что стихи имеют общего с прозою, то их не различает с сею” (§ 2) 16. Поэтому ни равносложность строк, ни рифма не могут быть отличием стиха от прозы: ораторская проза также пользуется равенством периодов и созвучием окончаний. Стих отличается от прозы, “токмо когда в речи целой многократно повторяется Тон, называемый “просодиею”, “силою” и “ударением”, по некоторым определенным расстояниям от самого себя отстоящий” (§ 9). “Тон с расстоянием своим от другого подобного тона называется стопа” (§ 11) 17. И далее следует классификация стоп, стихов и строф, превосходная по четкости и систематичности. Дополнительное уточнение противопоставления стиха и прозы сообщает статья “Мнение о начале поэзии и стихов вообще”: это не то же, что противопоставление поэзии прозе, ибо поэзия может заключаться и в нестихотворном сочинении, а стихи могут трактовать и непоэтический предмет; поэзия свойственна людской природе изначально и всем народам одинаково, стихи изобретены позднее и у разных народов различны.

В таком виде “Способ” 1752 г. стал основополагающей книгой по теории русского стиха для многих поколений. Не только XVIII в., но и XIX в. во всем основном развивал взгляды па стих, сформулированные Тредиаковским; новшества в теорию русского стиха вносились только “на полях” силлаботоники — в том, что касалось народного стиха, имитаций античного стиха и пр. Соответственно и взгляды Тредиа-
___________
16 Тредиаковский В. К. Соч. СПб., 1849, т. 1, с. 123.
17 Там же, с. 126.

276

ковского на противоположность между стихом и прозой стали ощущаться как само собой разумеющаяся тривиальность, и ощущались так едва ли не до того времени, как в XX в. русским стиховедам пришлось столкнуться с явлением верлибра. Поэтому так полезно теперь оглянуться на историю становления этих взглядов — на ту эпоху, когда противоположение стиха и прозы было в русской словесности не банальностью, а свежим новшеством.

277


Poetica

Ссылка на электронный оригинал желательна.