Строгий судья своего века,  кн. М. М. Щербатов сооб-

щает нам такой эпизод*:  "При сластолюбивом и роскошном

Государе не удивительно, что рос-кош имел такие успехи,

но достойно удивления, что при набожной Государыне, ка-

сательно до нравов, во многом Божественному закону про-

тивубор-ствии были учинены. Сие есть в рассуждении хра-

нения святости брака, таинства по исповеданию нашея ве-

ры.  Толь есть истинно, что единый порок и единый прос-

тупок влечет за собою другие.  Мы  можем  положить  сие

время началом, в которое жены начали покидать своих му-

жей. Не знаю я обстоятельств первого странного разводу;

но в самом деле он бьы таков.  Иван Бутурлин, а чей сын

не знаю,  имел жену Анну Семеновну; с ней слюбился Сте-

пан  Федорович  Ушаков,  и она,  отошед от мужа своего,

вышла за своего любовника, и, публично содеяв любодейс-

твенный и противный церкви сей брак,  жили.  Потом Анна

Борисовна графиня Апраксина, рожденная княжна Голицына,

бывшая  же  в супружестве за графом Петром Алексеевичем

Апраксиным,  от него отошла. Я не вхожу в причины, чего

ради она оставила своего мужа, который подлинно был че-

ловек распутного жития. Но знаю, что развод сей не цер-

ковным, но гражданским порядком был сужен. Муж ее, яко-

бы за намерение учинить ей какую обиду в немецком позо-

рище**,  был посажден под стражу и долго содержался,  и

наконец ведено ей было дать ее указную часть  из  мужня

имения  при  живом  муже,  а именоваться ей по прежнему

княжною Голицыною.  И тако отложа имя мужа своего, при-

ведши  его до посаждения под стражу,  наследница части

его имения учинилась,  по тому токмо праву, что отец ее

князь Борис Васильевич имел некоторой случай у двора, а

потом,  по разводе своем, она сделалась другом княгини

Елены Степановны Куракиной, любовницы графа Шувало-

ва"38.                                                 

   Мать Татьяны в "Евгении Онегине" в молодости,  когда

ее выдали замуж, "не спросясь ее совета",
              

   Позорище - театр.                                   

                                                       

                                                       

                                                       

Рвалась и  плакала  сначала,

  С супругом чуть не развелась...  

                                              

   (2, XXXI)

                                           

   Современники улавливали в последнем  стихе  романти-

ческую гиперболу ученицы княжны Алины.  О реальном раз-

воде супругов в этой ситуации, конечно, не могло быть и

речи. Для развода в те годы (брак родителей Татьяны па-

дает на 1790-е годы) требовалось решение консистории  -

духовной канцелярии, утвержденное епархиальным архиере-

ем; с 1806 года все дела этого рода решались только си-

нодом. Брак мог быть расторгнут лишь при наличии строго

оговоренных условий. Прелюбодеяние, доказанное свидете-

лями или собственным признанием,  двоеженство, болезнь,

делающая брак физически невозможным, безвестное отсутс-

твие,  ссылка  и  лишение прав состояния,  покушение на

жизнь супруга,  монашество. Известны случаи, когда лич-

ное вмешательство царя или царицы решало бракоразводное

дело в нарушение существующих законов. Однако очевидно,

что  все  эти  пути были для Прасковьи Лариной закрыты,

равно как и многочисленные,  но дорого стоящие  способы

обхода  законов ценою взяток или вмешательства вельмож-

ных заступников.  Единственное,  что могла  предпринять

мать Татьяны для расторжения брака, - это уехать от му-

жа к родителям. Такое фактическое расторжение супружес-

ких  отношений  было  нередким.  Длительная  раздельная

жизнь могла быть для консистории  аргументом  в  пользу

развода.                                               

   Русское послепетровское законодательство давало дво-

рянской женщине определенный  объем  юридических  прав.

Однако  еще больше гарантий давал обычай.  В результате

характер женщины XVIII века в России отличался  большой

самостоятельностью. Фонвизин в "Недоросле" сохранил для

нас подтверждаемую широким  кругом  источников  картину

реального  превосходства хозяйки в помещичьей семье.  В

"Онегине" Ларина - мать Татьяны -                      

   ...езжала по работам,                               

   Солила на зиму грибы,                               

   Вела расходы, брила лбы,                            

   Ходила в баню по субботам,                          

Служанок била осердясь -                         

   Все это мужа не спросясь.                           

   (2, XXXII)                                          

   Точно так же управляет домом  и  Простакова:  "...то

бранюсь, то дерусь;                                    

   тем и дом держится".  А Фонвизин повеселил Екатерину

II, говоря, что при дворе иная женщина стоит мужчины, а

мужчина хуже бабы.  Чертой эпохи было то,  что "женское

правление" не снижало самодержавной  власти  правителя.

Пушкин справедливо заметил о Екатерине II: "Самое слас-

толюбие хитрой сей государыни утверждало ее  владычест-

во" (XI, 15).                                          

   Редкая и  скандальная форма развода часто заменялась

практическим разводом:  супруги разъезжались, мирно или

немирно делили вла-                                    

дения, после чего женщина получала свободу.  Именно та-

ково  было семейное положение Суворова.  Его конфликт и

фактический развод с Варварой Ивановной привел к шумно-

му  скандалу,  втянувшему  в  себя петербургскую знать,

включая императора Павла I.  В октябре 1797 года В.  И.

Суворова,  запасшись поддержкой находящихся "в случае",

то есть снискавших расположение императора  вельмож,  и

воспользовавшись  холодными  отношениями между Павлом и

фельдмаршалом, потребовала от мужа, с которым давно уже

разъехалась,  чтобы  он  уплатил ее огромные долги - их

числилось 22 тысячи рублей,  увеличил получаемую ею го-

довую  сумму денег.  Суворов через посредников отвечал,

что "он сам должен,  а по сему  не  может  ей  помочь".

Конфликт  дошел  через  находившегося тогда в должности

генерал-прокурора павловского фаворита Куракина до  ца-

ря. Император распорядился "сообщить графине Суворовой,

что она может требовать от мужа по закону".  Фактически

это означало гарантию выигрыша, если конфликт дойдет до

официальных инстанций.  Варвара Ивановна приняла к све-

дению  высочайшую резолюцию и подала через генерал-про-

курора прошение, в котором уже не ограничилась суммой в

22 тысячи для уплаты долгов,  но жаловалась на то,  что

не имеет собственного дома,  и на материальные труднос-

ти.  Тут же она прибавляла,  что была бы счастлива и "с

благодарностью проводила бы остаток дней своих, если бы

могла бы жить в доме своего мужа", запросив еще в доба-

вок имущество,  которое приносило бы  дохода  не  менее

восьми тысяч рублей в год.  Павел наложил резолюцию, по

которой Суворову должны были объявить, "чтобы он испол-

нил желание жены".                                     

   Суворов, находившийся в это время в трудном денежном

положении,  вынужден был подчиниться воле императора. В

ноябре  1797 года он писал графу Н.  А.  Зубову о своем

согласии предоставить свой "рожественский дом" и сооб-

щил  о  невозможности исполнить "иные претензии",  пос-

кольку он "в немощах".  После императорского  указа  он

сообщает Зубову:  "Ю. А. Николев через князя Кураки-

на мне высочайшую волю объявил. По силе сего Графине

Варваре Ивановне прикажите отдать для пребывания

домы и ежегодно отпускать ей по 8000 р. я ведаю,

что Графиня Варвара много должна, мне сие посторон-

нее"39.  Неполадки в отношениях с женой, к которым при-

бавлялось  резкое ухудшение в отношениях с императором,

вызвали у Суворова шаг,  объяснимый только крайней сте-

пенью  раздражения:  в  начале 1798 года он обратился к

Павлу с просьбой разрешить ему постричься в монастырь. 

   Домашняя жизнь дворянина XVIII века складывалась как

сложное  переплетение  обычаев,  утвержденных  народной

традицией,  религиозных обрядов,  философского  вольно-

думства, западничества, то поверхностного, то трагичес-

ки влиявшего на разрыв с окружающей  действительностью.

Этот беспорядок,  приобретавший характер идейного и бы-

тового хаоса,  имел и положительную сторону.  В  значи-

тельной мере здесь проявлялась молодость культуры,  еще

не исчерпавшей своих возможностей.                     

                                                       

                                                       

   Русский дендизм

                                                       

   Слово "денди"  (и производное от него - "дендизм") с

трудом переводится на русский язык.  Вернее,  слово это

не только передается несколькими,  по смыслу противопо-

ложными,  русскими словами, но и определяет, по крайней

мере в русской традиции,  весьма различные общественные

явления.                                               

   Зародившись в Англии,  дендизм включал в себя нацио-

нальное противопоставление французским модам,  вызывав-

шим в конце XVIII  века  бурное  возмущение  английских

патриотов. Н. Карамзин в "Письмах русского путешествен-

ника" описывал, как во время его (и его русских прияте-

лей)  прогулок  по  Лондону  толпа  мальчишек забросала

грязью человека,  одетого по французской моде. В проти-

воположность  французской  "утонченности" одежды,  анг-

лийская мода канонизировала фрак,  до этого бывший лишь

одеждой  для верховой езды.  "Грубый" и спортивный,  он

воспринимался как национально  английский.  Французская

предреволюционная мода культивировала изящество и изыс-

канность,  - английская допускала экстравагантность и в

качестве высшей ценности выдвигала оригинальность*. Та-

ким образом,  дендизм был окрашен в  тона  национальной

специфики и в этом смысле,  с одной стороны, смыкался с

романтизмом,  а с другой - примыкал  к  антифранцузским

патриотическим настроениям,  охватившим Европу в первые

десятилетия XIX века.
                                  

   Здесь речь идет об английской  мужской  моде:  фран-

цузские  женские  и  мужские моды строились как взаимно

соответственные - в Англии каждая из них развивалась по

собственным законам.                                   

С этой точки зрения,  дендизм приобретал окраску роман-

тического бунтарства.  Он был ориентирован на экстрава-

гантность поведения,  оскбрбляющего светское общество,

и на романтический культ индивидуализма. Оскорбительная

для света манера держаться,  "неприличная"  развязность

жестов,  демонстративный  шокинг - все формы разрушения

светских запретов воспринимались как поэтические. Такой

стиль жизни был свойствен Байрону.                     

   На противоположном  полюсе находилась та интерпрета-

ция дендизма, которую развивал самый прославленный ден-

ди эпохи - Джордж Бреммель.  Здесь индивидуалистическое

презрение к общественным нормам выливалось в иные  фор-

мы. Байрон противопоставлял изнеженному свету энергию и

героическую грубость романтика,  Бреммель - грубому ме-

щанству  "светской толпы" изнеженную утонченность инди-

видуалиста*.  Этот второй тип поведения  Бульвер-Литтон

позже  приписал  герою  романа "Пелэм,  или Приключения

джентльмена" (1828),  - произведения, вызвавшего восхи-

щение Пушкина и повлиявшего на его некоторые литератур-

ные замыслы и даже,  в какие-то мгновения, на его быто-

вое поведение.                                         

   Герой романа Бульвера-Литтона,  соединяющий великос-

ветскую моду, нарочитую наглость и цинизм, не был абсо-

лютно новой фигурой для русского читателя.  Это сочета-

ние Карамзин отразил в повести "Моя  исповедь"  (1803).

Типично английский герой Бульвера-Литтона и его русский

предшественник воспринимались читателями в  России  как

явления  одного ряда.  Герой Бульвера-Литтона,  денди и

нарушитель порядка, следуя принятому плану, культивиру-

ет "модную слабость", как герой Байрона - силу.        

   "Прибыв в Париж, я тотчас решил избрать определенное

"амплуа" и строго держаться его, ибо меня всегда снеда-

ло честолюбие и я стремился во всем отличаться от людс-

кого стада. Поразмыслив как следует над тем, какая роль

мне лучше всего подходит, я понял, что выделиться среди

мужчин,  а следовательно,  очаровывать женщин,  я легче

всего сумею, если буду изображать отчаянного фата. Поэ-

тому я сделал себе прическу с локонами в виде штопоров,

оделся  нарочито  просто,  без вычур (к слову сказать -

человек несветский поступил бы  как  раз  наоборот)  и,

приняв  чрезвычайно томный вид,  впервые явился к лорду

Беннингтону".  Пелэм культивирует не наглую  индивидуа-

листическую  силу,  а  наглую индивидуалистическую сла-

бость,  превращая ее в орудие своего превосходства  над

обществом. Ценность поведению денди придает не качество

поступка, а то, в какой степени он выпадает из общепри-

нятых норм:                                            

   крайней трусостью  можно так же тщеславиться,  как и

крайней храбростью: 
                                   

   Противопоставление этих  двух  видов   бунта   Оскар

Уайльд  позже положил в основу сюжета "Портрета Дориана

Грея".
                                                 

 " - Как вам нравятся наши улицы?  - спросила престаре-

лая,  но сохранившая необычайную живость мадам де Г.  -

Боюсь, вы найдете, что для прогулок они не столь прият-

ны, как лондонские тротуары.                           

   - По правде сказать, - ответил я, - со времени моего

приезда  в Париж я всего один раз прогулялся а pied* по

вашим улицам - и чуть не погиб, так как никто не оказал

мне помощи.  Я свалился в пенистый поток, который

вы именуете сточной канавой,  а я - бурной речкой.  Как

вы  думаете,  мистер  Абертон,  что я предпринял в этом

затруднительном и крайне опасном положении?            

   - Ну что ж, наверно постарались как можно скорее вы-

карабкаться, - сказал достойный своего звания атташе.  

   - Вовсе нет:  я был слишком испуган. Я стоял в воде,

не двигаясь, и вопил о помощи".                        

   Такое поведение денди увенчивается  полным  успехом:

"Мистер Абертон шепнул жирному, глупому лорду Лескомбу:

   - Что за несносный щенок!                           

   И все,  даже старуха де Г., стали присматриваться ко

мне гораздо внимательнее, чем раньше".                 

   Искусство дендизма создает сложную систему собствен-

ной культуры, которая внешне проявляется в своеобразной

"поэзии утонченного костюма".  Костюм  -  внешний  знак

дендизма,  однако совсем не его сущность. Герой Бульве-

ра-Литтона с гордостью говорит про себя,  что он в Анг-

лии "ввел накрахмаленные галстуки". Он же "силою своего

примера" "приказывал обтирать отвороты своих  ботфорт**

шампанским".  Пушкинский  Евгений  Онегин  "три часа по

крайней мере // Пред зеркалами проводил".              

   Однако покрой фрака и подобные этому  атрибуты  моды

составляют лишь внешнее выражение дендизма. Они слишком

легко имитируются .профанами,  которым  недоступна  его

внутренняя  аристократическая сущность.  Бульвер-Литтон

рисует характерный разговор между истинным денди и неу-

дачным подражателем дендизма:  "Стульц стремится делать

джен-тльменов, а не фраки', каждый стежок у него притя-

зает  на аристократизм,  в этом есть ужасающая вульгар-

ность.  Фрак работы Стульца вы безошибочно  распознаете

повсюду.  Этого достаточно,  чтобы его отвергнуть. Если

мужчину можно узнать по неизменному, вдобавок отнюдь не

оригинальному  покрою  его платья - о нем,  в сущности,

уже и говорить не  приходится.  Человек  должен  делать

портного, а не портной - человека.                     

   - Верно,  черт возьми!  - вскричал сэр Уиллоуби, так

же плохо одетый,  как плохо подаются обеды у лорда И"*.

-  Совершенно  верно!  Я всегда уговаривал моих Schnei-

ders*** шить мне не по моде, но
                        

   Пешком (франц.). ""                                 

   После 1790-х годов такие ботфорты получили  название

и  la Souvaroff в честь вошедшего тогда в Англии в моду

Суворова. *"*                                          

   Портных (нем.).                                     

и не наперекор ей;  не копировать мои фраки и панталоны

с тех, что шьются для других, а кроить их применительно

к моему телосложению,  и уж никак не на манер равнобед-

ренного треугольника.  Посмотрите хотя бы на этот фрак,

- и сэр Уиллоуби Тауншенд выпрямился и застыл,  дабы мы

могли вволю налюбоваться его одеянием.                 

   - Фрак! - воскликнул Раслтон, изобразив на своем ли-

це  простодушное изумление,  и брезгливо захватил двумя

пальцами край воротника. - Фрак, сэр Уиллоуби? По-ваше-

му, этот предмет представляет собой фрак?"             

   Роман Бульвера-Литтона,  являющийся как бы беллетри-

зованной программой дендизма, получил распространение в

России.  Он не был причиной возникновения русского ден-

дизма,  скорее напротив: русский дендизм вызвал интерес

к  роману.  Любопытным  фактом  этого интереса является

эпизод,  который традиция связывает  с  именем  Пушкина

(последнее не исключение,  хотя и не вполне достоверно.

Однако, какова бы ни была природа приводимого ниже слу-

чая,  он  представляет  собой  пример непосредственного

влияния "Пелэма" на русское  щегольское  поведение).  В

полуапокрифической  биографии Пушкина мы встречаем нео-

жиданное описание дендистского поведения поэта. Извест-

но,  что Пушкин, подобно своему герою Чарскому из "Еги-

петских ночей",  не выносил столь милой для  романтиков

типа Кукольника роли "поэт в светском обществе".  Авто-

биографически звучат слова:  "Публика смотрит  на  него

(поэта),  как на свою собственность*;  по ее мнению, он

рожден для ее ^гольлы и удовольствия. Возвратится ли он

из деревни, первый встречный спрашивает его: не привез-

ли ли вы нам чего-нибудь новенького? Задумается ли он о

расстроенных своих делах,  о болезни милого ему челове-

ка:  тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклица-

ние: верно что-нибудь сочиняете! Влюбится ли он? - кра-

савица его покупает себе альбом в английском магазине и

ждет  уж элегии.  Придет ли он к человеку,  почти с ним

незнакомому,  поговорить о важном деле:  тот уж  кличет

своего  сынка  и  заставляет читать стихи такого-то;  и

мальчишка угощает  стихотворца  его  же  изуродованными

стихами"" (VIII (1), 263).                             

   Источник, о котором пойдет речь, рассказывает о яко-

бы имевшем место разговоре  Пушкина  с  девицей  Н.  М.

Еропкиной,  кузиной П. Ю. Нащокина: "Пушкин стал с юмо-

ром описывать, как его волшебница-муза заражается общею

(московскою.  -Ю.  Л.) ленью.  Уж не порхает, а ходит с

перевальцем,  отрастила себе животик и "с высот Линдора

перекочевала  в  келью кулинара".  А рифмы - один ужас!

(он засыпал меня примерами, всего не упомнишь).
        

   Ср.: ...Холодная толпа взирает, на поэта,

 Как на заезжего фигляра.

                                        

   (Пушкин, III, 229)

- Пишу "Прометей", а она лепечет "сельдерей". Вдохновит

меня "Паллада",  а она угощает "чашкой шоколада".  Поя-

вится мне грозная "Минерва", а она смеется "из-под кон-

серва". На "Мессалину" она нашла "малину", "Марсу" под-

носит "квасу". "Божественный нектар" - "поставлен само-

вар"   Кричу  в  ужасе "Юпитер",  а она - "конди-

тер""40.                                               

   Документ этот вводит нас в забавную ситуацию.  Наив-

ная  слушательница предполагает,  что Пушкин доверил ей

быть свидетельницей рождения поэтических текстов,  а на

самом  деле поэт иронически выдает ей нечто,  достойное

ее представлений о творчестве.  Хотя текст  донесен  до

нас  мемуаристкой  в позднейшем и явно искаженном виде,

но именно эта двойственность ситуации заставляет  пола-

гать,  что в основе ее лежит какой-то подлинный эпизод.

Тем интереснее увидеть,  что слова,  приводимые Еропки-

ной, имеют явную литературную параллель.               

   В рассматривавшемся   выше  романе  Бульвера-Литтона

есть исключительно близкое к  "пушкинскому"  тексту  из

воспоминаний Еропкиной место, где один из героев описы-

вает свои попытки заняться стихотворством: "Начал я эф-

фектно:                                                

   О нимфа! Голос музы нежный мог...                   

   Но как  я  ни старался - мне приходила в голову одна

лишь рифма - "сапог". Тогда я придумал другое начало:  

   Тебя прославить надо так...                         

   но и тут я ничего не мог подобрать, кроме рифмы баш-

мак". Дальнейшие мои усилия были столь же успешны, веш-

ний цвет" рождал в моем воображении рифму  туалет",  со

словом  услада" почему-то сочеталась помада",  откликом

на жизнь уныла"',  завершавшую второй стих, была весьма

неблагозвучная  антитеза - "мыло".  Наконец убедившись,

что поэтическое искусство не моя forte*, я удвоил попе-

чение о своей внешности;  я наряжался,  украшался, ума-

щался,  завивался со всей тщательностью, которую, види-

мо,  подсказывало само своеобразие рифм, рожденных моим

вдохновением".                                         

   Смысл описанной Еропкиной сцены в свете этой  парал-

лели понимается так:  в ответ на наивные домогательства

девицы, ведущей "поэтическую беседу", Пушкин разыгрыва-

ет  сцену  по рецептам лондонского денди,  заменяя лишь

снобизм одежды гастрономическим.                       

   Дендизм поведения Пушкина - не в  мнимой  привержен-

ности  к гастрономии,  а в откровенной насмешке,  почти

наглости,  с которой он осмеивает простодушие своей со-

беседницы.  Именно  наглость,  прикрытая издевательской

вежливостью,  составляет основу поведения денди.  Герой

неоконченного пушкинского "Романа в письмах" точно опи-

сыва- 
                                                 

   Сильная сторона (итал.).                            

ет механизм дендистской наглости:  "Мужчины отменно не-

довольны моею fatuite indolente,  которая здесь еще но-

вость. Они бесятся тем более, что я чрезвычайно учтив и

благопристоен,  и они никак не понимают,  в чем  именно

состоит мое нахальство - хотя и чувствуют, что я нахал"

(VIII (1), 54).                                        

   Типично дендистское поведение было известно в  кругу

русских  щеголей  задолго до того,  как имена Байрона и

Бреммеля, равно как и само слово "денди", стали извест-

ны в России.  Как уже говорилось,  Карамзин в 1803 году

описал этот любопытный феномен слияния бунта и цинизма,

превращения  эгоизма в своеобразную религию и насмешли-

вое отношение ко всем принципам "пошлой" морали.  Герой

"Моей исповеди" с гордостью рассказывает о своих похож-

дениях:  "Я наделал много шуму в  своем  путешествии  -

тем,  что, прыгая в контрдансах с важными дамами немец-

ких Княжеских Дворов,  нарочно ронял их на землю  самым

неблагопристойным  образом;  а  более всего тем,  что с

добрыми Католиками целуя туфель Папы,  укусил ему ногу,

и  заставил бедного старика закричать изо всей силы"41.

Эти эпизоды впоследствии воспроизвел Ф.  М. Достоевский

в  романе "Бесы".  Ставрогин повторяет,  трансформируя,

цинические забавы героя Карамзина:  он ставит  в  скан-

дальное  положение госпожу Липутину,  публично целуя ее

на балу,  и под предлогом  конфиденциального  разговора

кусает  за ухо губернатора.  Достоевский,  конечно,  не

сводит сущность своего героя к образу,  созданному  Ка-

рамзиным. Однако внутренняя опустошенность дендизма ка-

жется ему  зловещим  предсказанием  судьбы  "гражданина

кантона Ури".                                          

   В предыстории русского дендизма можно отметить нема-

ло заметных персонажей.  Одни из них -  так  называемые

хрипуны.  В цитированном уже "Романе в письмах" Пушкина

один из друзей пишет Владимиру:                        

   "Ты отстал от своего века (действие романа  происхо-

дит во вторую половину 1820-х годов.  - Ю. Л.) и сбива-

ешься на ci-devant* гвардии хрипуна  1807  года"  (VIII

(1),  55). "Хрипуны" как явление уже прошедшее упомина-

ются Пушкиным в вариантах "Домика в Коломне":          

   ...Гвардейцы затяжные,                              

   Вы, хрипуны                                         

    (но хрип ваш приумолк)**.                          

   Грибоедов в "Горе от ума" называет Скалозуба:  "Хри-

пун, удавленник, фагот".                               

   Смысл этих  военных  жаргонизмов  эпохи до 1812 года

современному читателю остается непонятным.  В  сознании

его вырисовывается образ хрипящего старика. Такое пони-

мание закрепил своим авторитетом К. С. Станиславский. В

мхатовской  постановке  "Горя  от ума"42 роль Скалозуба

исполнял Л. М. Леонидов, загримированный под пятидеся- 

   Блаженнои памяти (франц.)                           

   Цитируем первоначальный текст.  В дальнейшем  первая

строка была: "Красавцы молодые" (Пушкин, V, 374).      

                                                       

                                                       

тилетнего генерала (у Грибоедова - полковник!),  тучно-

го,  с крашеными волосами. Грибоедовский герой, однако,

совсем  не соответствует этому образу.  Прежде всего он

молод (ср.  слова Лизы:  "...служите недавно"),  однако

уже  полковник,  хотя на войну попал только в 1813 году

(демонстративное исключение  его  из  числа  участников

войны 1812 года весьма знаменательно). Все три названия

Скалозуба ("Хрипун, удавленник, фагот") говорят о пере-

тянутой талии (ср. слова самого Скалозуба: "И талии так

узки").  Это же объясняет и пушкинское выражение "Гвар-

дейцы затяжные" - то есть перетянутые в поясе.  Затяги-

вание пояса до соперничества с женской талией -  отсюда

сравнение  перетянутого  офицера  с фаготом - придавало

военному моднику вид "удавленника" и оправдывало  назы-

вание его "хрипуном".  Представление об узкой талии как

о важном признаке мужской красоты  держалось  еще  нес-

колько десятилетий.  Николай I туго перетягивался, даже

когда в 1840-х годах у него отрос живот. Он предпочитал

переносить сильные физические страдания, лишь бы сохра-

нить иллюзию талии.  Мода эта захватила не только воен-

ных.  Пушкин с гордостью писал брату о стройности своей

талии: "На днях я мерился поясом с Евпраксией и тальи

наши  нашлись одинаковы.  Следовательно из двух одно:

или я имею  талью  15-летней  девушки,  или  она  талью

25-летнего мущины" (ХШ, 120).                        

   В поведении денди большую роль играли очки - деталь,

унаследованная от щеголей предшествующей эпохи.  Еще  в

XVIII веке очки приобрели характер модной детали туале-

та. Взгляд через очки приравнивался разглядыванию чужо-

го лица в упор,  то есть дерзкому жесту. Приличия XVIII

века в России запрещали младшим по  возрасту  или  чину

смотреть через очки на старших:  это воспринималось как

наглость.  Дельвиг вспоминал, что в Лицее запрещали но-

сить очки и что поэтому ему все женщины казались краса-

вицами,  иронически добавляя, что, окончив Лицей и при-

обретя очки, он был сильно разочарован.                

   Сочетание очков  со щегольской дерзостью отметил еще

в 1765 году В.  Лукин в комедии "Щепетильник".  Здесь в

диалоге двух крестьян.  Мирона и Василия,  говорящих на

диалектах, сохранивших природную чистоту неиспорченного

сердца,  описывается непонятный для народа барский обы-

чай:                                                   

   "Мирон-работник (держа в руках зрительную  трубку):

Васюк,  смотри-ка. У нас в экие дудки играют, а здесь в

них один глаз прищуря, не веть цаво-та смотрят. Да доб-

ро бы, брацень, из-дали, а то нос с носом столкнувшись,

утемятся друг на друга.  У них мне-ка стыда-та  совсем,

кажется, нету" .                                       

   Московский главнокомандующий в самом начале XIX века

И.  В.  Гудович был большим врагом очков и срывал их  с

лиц  молодых  людей  со словами:  "Нечего вам здесь так

пристально разглядывать!" Тогда  же  в  Москве  шутники

провели по бульварам кобылу в очках и с надписью:      

   "А только трех лет".                                

   Дендизм ввел в эту моду свой оттенок:  появился лор-

нет,  воспринимавшийся как признак англомании. В "Путе-

шествии Онегина" Пушкин с дружеской иронией писал:     

Одессу звучными стихами                                

    Наш друг Туманский описал...                       

    Приехав, он прямым поэтом                          

    Пошел бродить с своим лорнетом...                  

   (VI, 202)                                           

   Туманский, приехавший в Одессу из Коллеж  де  Франс,

где  он  завершал курс наук,  держался по всем правилам

дендистского поведения,  что и вызвало дружескую иронию

Пушкина.                                               

   Специфической чертой   дендистского  поведения  было

также рассматривание в театре через зрительную трубу не

сцены,  а лож, занятых дамами. Онегин подчеркивает ден-

дизм этого жеста тем,  что глядит "скосясь", что счита-

лось дерзостью:                                        

   Двойной лорнет  скосясь  наводит

 На ложи незнакомых дам... 

                                                

   (1, XXI)

                                            

   а глядеть так на незнакомых дам - двойная  дерзость.

Женским адекватом "дерзкой оптики" был лорнет, если его

обращали не на сцену;                                  

   Не обратились на нее                                

   Ни дам ревнивые лорнеты,                            

   Ни трубки модных знатоков...                        

   (7, L)                                              

   Другой характерный признак бытового дендизма -  поза

разочарованности и пресыщенности.  В "Барышне-крестьян-

ке" Пушкин говорит о моде,  требовавшей от молодого че-

ловека  подчинять  свое  каждодневное бытовое поведение

подобной маске:  "Легко вообразить,  какое  впечатление

Алексей  должен  был произвести в кругу наших барышень.

Он первый перед ними явился мрачным  и  разочарованным,

первый  говорил  им об утраченных радостях и об увядшей

своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изоб-

ражением мертвой головы". В "Барышне-крестьянке" деталь

эта окрашена в тона versunkende Kultur* и звучит ирони-

чески. В письме А. Дельвигу от 2 марта 1827 года Пушкин

пишет о младшем брате Льве Сергеевиче: "Лев был здесь -

малый проворный, да жаль, что пьет. Он задолжал у ваше-

го Andrieux** 400 рублей и  ублудил  жену  гарнизонного

майора.  Он воображает, что имение его расстроено и что

истощил всю чашу жизни.  Едет в Грузию,  чтоб  обновить

увядшую душу. Уморительно" (XIII, 320).                

   Однако "преждевременная старость души" (слова Пушки-

на о герое "Кавказского пленника")  и  разочарованность

могли в первую половину 
                               

   Термин немецкой фольклористики, обозначающий опуска-

ние высоких произведений                               

   искусства в сферу массовой культуры.                

   Andrieux - петербургский ресторатор.                

1820-х годов  восприниматься  не  только  в ироническом

ключе. Когда эти свойства проявлялись в характере и по-

ведении таких людей, как П. Я. Чаадаев, они приобретали

трагический смысл.  Чаадаев,  например,  находил  героя

пушкинского "Кавказского пленника" недостаточно разоча-

рованным,  видимо считая,  что ни неразделенная любовь,

ни даже плен не являются достойными причинами для разо-

чарования. Лишь ситуация полной невозможности действия,

а  именно  так воспринимал Чаадаев русскую действитель-

ность после неудачи своей попытки  оказать  влияние  на

Александра I, может породить самоощущение бесполезности

жизни. Именно здесь проходила черта, отделявшая Чаадае-

ва от его друзей из "Союза благоденствия".  Чаадаев был

максималист,  и, вероятно, в этом, а не только в личном

обаянии, рыцарском стиле поведения и одежде утонченного

денди заключался секрет его влияния на  Пушкина,  пере-

жившего  со  свойственной  ему  страстностью  настоящую

влюбленность в своего старшего друга. Чаадаева не могли

удовлетворить  благоразумные  планы  "Союза  благоденс-

твия": просвещение общества, влияние на государственных

руководителей,  постепенное  овладение ключевыми узлами

власти.  Все это было рассчитано на годы и десятилетия.

Чаадаев же вдохновлялся героическими планами.  В петер-

бургский период жизни Пушкина  он,  видимо,  увлек  его

идеей героического подвига, поступка, который мгновенно

преобразит жизнь России.  Таким,  можно  полагать,  был

план убийства государя. Ю. Г. Оксман в лещиях, частично

оставшихся неопубликованными, а потом В. В. Пугачев об-

ратили  внимание  на  то,  что конец известного всем со

школьной  скамьи  стихотворения  Пушкина  "К  Чаадаеву"

трудно  поддается  объяснению.  Почему имя Пушкина,  не

опубликовавшего к тому времени даже "Руслана и Людмилу"

и более прославившегося пока вызывающим поведением, чем

поэзией,  будет достойно быть написанным  "на  обломках

самовластья"?  Ведь  политическая лирика южного периода

еще не создана, а ода "Вольность" и "Деревня" звучат не

более  революционно,  чем "Негодование" П.  Вяземского.

Один из авторов эпиграммы на Пушкина подчеркнул  именно

несерьезность, легковесность политических претензий мо-

лодого поэта, основа которых:                          

   Два иль три ноэля,                                  

   Гимн Занду на устах",                               

   В руках - портрет Лувеля44.                         

   Да и права Чаадаева на то, чтобы его имя было начер-

тано "на обломках самовластья", отнюдь не казались оче-

видными.                                               

   Однако слова Пушкина в подписи к портрету  Чаадаева:

"Он в Риме был бы Брут...", может быть, проливают неко-

торый свет на загадочное завершение послания "К Чаадае-

ву".  К этому можно добавить признание в неотправленном

письме к Александру П Пушкин признается  Государю,  что

клевета Толстого-Американца (последний пустил слух, что

   И это пишется уже после "Кинжала" (1821), прославляющего

 Занда.                                           

                                                       

                                                       

Пушкин был высечен в полиции) поставила  его  на  грань

самоубийства.  Как  известно,  от самоубийства отвратил

Пушкина именно Чаадаев,  указав ему, как это следует из

многочисленных  автобиографических признаний в стихах и

прозе, более возвышенную цель жизни. Позже, когда скеп-

тические  сомнения перечеркнули у Пушкина эти героичес-

кие планы,  он писал в послании "Чаадаеву  (С  морского

берега Тавриды)":                                      

   Чедаев, помнишь ли былое?                           

   Давно ль с восторгом молодым                        

   Я мыслил имя роковое                                

   Предать развалинам иным?                            

   (II, 364)                                           

   Строки эти  вызвали недоумение М.  Гофмана,  который

писал: "Самодержавие совсем не имя" . Сомнение крупного

пушкиниста снимается тем, что под роковым именем следу-

ет понимать указание лично на Александра I, героическое

покушение  на которого обдумывали поэт и "русский Брут"

П. Я. Чаадаев.                                         

   Разочарование в этом замысле вызвало у Чаадаева дру-

гой романтический план - попытку стать русским маркизом

Позой,  и только крах и этого замысла превратил  его  в

разочарованного путешественника. Именно в эту пору чаа-

даевский байронизм начал окрашиваться в тона  дендизма.

М.  И. Муравьев-Апостол в письме к И. Д. Якушкину от 27

мая 1825 года провел резкую  черту  между  байроновским

романтическим  максимализмом  и  политическим реализмом

"Союза благоденствия":                                 

   "Расскажи мне подробнее о Петре  Чаадаеве.  Прогнало

ли ясное итальянское небо ту скуку,  которою он, по-ви-

димому, столь сильно мучился в пребывание свое в Петер-

бурге, перед выездом за границу? Я его проводил до суд-

на, которое должно было его увезти в Лондон. Байрон на-

делал  много зла,  введя в моду искусственную разочаро-

ванность,  которою не обманешь того, кто умеет мыслить.

Воображают, будто скукою показывают свою глубину, - ну,

пусть это будет так для Англии, но у нас, где так много

дела,  даже если живешь в деревне,  где всегда возможно

хоть несколько облегчить участь бедного селянина, лучше

пусть изведают эти попытки на опыте, а потом уж рассуж-

дают о скуке!"46 Однако "скука" - хандра  была  слишком

распространенным явлением,  чтобы исследователь мог от-

махнуться от нее,  подобно Муравьеву-Апостолу.  Для нас

она особенно интересна в данном случае тем,  что харак-

теризует именно бытовое поведение. Так, подобно Чаадае-

ву, хандра выгоняет за границу Чацкого:
                

   Слово "развалины"  имело в начале XIX века более ши-

рокое значение, чем в современном русском языке.       

Где носится? в каких краях?                            

   Лечился, говорят, на кислых он водах,               

   Не от болезни, чай, от скуки...                     

   Это же пережил и Онегин:                            

   Недуг, которому причину                             

Давно бы отыскать пора,                          

 Подобный английскому сплину                       

      Короче: русская хандра                                 

    Им овладела понемногу.                             

   (1, XXXVIII)                                        

   Сплин как причина распространения самоубийств  среди

англичан  упоминался  еще Н.  М.  Карамзиным в "Письмах

русского путешественника".  Тем более  заметно,  что  в

русском  дворянском  быту интересующей нас эпохи самоу-

бийство от разочарованности было достаточно редким  яв-

лением,  и  в  стереотип  дендистского поведения оно не

входило. Его место занимали дуэль, безрассудное поведе-

ние на войне,  отчаянная игра в карты.  Если в одной из

неоконченных пушкинских повестей герой поступает подоб-

но  любовникам  Клеопатры,  покупая  "ценою жизни ночь"

любви,  то все описание этого эпизода воспроизводит си-

туацию поединка,  хотя вторым участником в нем является

героиня - женщина.                                     

   Между поведением денди и разными  оттенками  полити-

ческого  либерализма  1820-х годов были пересечения.  В

отдельных случаях, как это имело место, например, с Ча-

адаевым или отчасти с кн.  П.  А.  Вяземским, эти формы

общественного поведения могли сливаться. Однако природа

их была различна. Дендизм, прежде всего, - именно пове-

дение,  а не теория или идеология*. Кроме того, дендизм

ограничен узкой сферой быта.  Поэтому, не будучи смешан

с более существенными сферами общественной  жизни  (как

это было, например, у Байрона), он захватывает лишь по-

верхностные слои культуры своего времени.  Не отделимый

от индивидуализма и одновременно находящийся в неизмен-

ной зависимости от наблюдателей,  дендизм постоянно ко-

леблется  между  претензией  на  бунт  и разнообразными

компромиссами с обществом. Его ограниченность заключена

в ограниченности и непоследовательности моды,  на языке

которой он вынужден разговаривать со своей эпохой.     

   Двойственная природа  русского  дендизма   создавала

возможность  двоякой его интерпретации.  В 1912 году М.

Кузмин сопроводил русский перевод  книги  Барбэ  д'0ре-

вильи  предисловием,  не  лишенным  скрытой полемики47.

Барбэ д'0ревильи подчеркивал  индивидуалистическую  не-

повторимость поведения денди,  его принципиальную враж-

дебность любому шаблону - Кузмин,  чуждый индивидуалис-

тическому  бунту  французского автора,  выделял шаблон-

ность самой борьбы с шаблоном и в  
                    

   Теоретик дендизма столь же редко бывает денди в сво-

ем  практическом  поведении,  как теоретик литературы -

поэтом.                                                

дендизме подчеркивал эстетскую утонченность кружка, за-

пертого в "башне из слоновой кости", а не мятеж индиви-

дуалиста.  Если последний строился на отвержении всяких

условностей,  то первый культивировал самый  утонченный

эзотеризм.  Культ  утонченного  сообщества отвергал дух

индивидуалистического бунтарства и  неизбежно  приводил

утонченных  эстетов  к слиянию с миром "светских прили-

чий". Так, грибоедовский князь Григорий, который       

   Век с англичанами, вся английская складка           

   И так же он сквозь зубы говорит,                    

   И так же коротко обстрижен для порядка*,            

   еще несет в себе слабый оттенок либерализма ("Шумим,

братец,  шумим").  Дело  происходит  в  первую половину

1820-х годов.  Но после 14 декабря и этого  оттенка  не

останется:  англоманы  Блудов и Дашков примут участие в

судебной расправе с декабристами и быстро пойдут в  го-

ру.  Англоманом и денди был также М.  С.  Воронцов, сын

дипломата,  многолетнего посла в Лондоне,  который  при

Павле предпочел остаться в Англии,  несмотря на отстав-

ку. Михаил Семенович Воронцов, с детства воспитанный на

английский  манер,  получил самое лучшее,  какое только

было возможно,  образование. Когда он был мальчиком, Н.

Карамзин,  встретившийся с ним в Лондоне,  посвятил ему

стихотворение,  а соученик Радищева, масон и энциклопе-

дически  образованный человек В.  Н.  Зиновьев принимал

участие в его воспитании.  Сделав блестящую  карьеру  в

гвардии, Воронцов участвовал в наполеоновских войнах, а

затем, командуя русским оккупационным корпусом в Мобеже

под  Парижем,  показал себя прогрессистом:  уничтожил в

корпусе телесные наказания и завел,  с  помощью  С.  И.

Тургенева,  ланкастерские  школы взаимного обучения для

солдат.  Все это создало Воронцову репутацию  либерала.

Однако,  глубоко  пронизанный духом дендизма,  Воронцов

высокомерно держался с подчиненными, разыгрывая просве-

щенного англомана.  Это не мешало ему быть очень ловким

придворным, сначала при Александре I, а потом и при Ни-

колае Павловиче. Пушкин точно охарактеризовал его: "По-

лумилорд  полуподлец". В "Воображаемом разговоре с

Александром I" Пушкин назвал Воронцова "вандалом, прид-

ворным хамом и мелким эгоистом". Объективность этой ха-

рактеристики подтверждается мнением одесского чиновника

А.  И.  Каз-начеева, племянника адмирала А. С. Шишкова,

который  писал,  что Воронцов был человеком двуличным и

неискренним48.  Именно эта дну-дикость сделалась харак-

терной  чертой странного симбиоза дендизма и петербург-

ской бюрократии.  Английские привычки бытового  поведе-

ния,  манеры стареющего денди, равно как и порядочность

в границах 
                                            

   "Острижен по последней моде" и "как денди лондонский

одет" также Онегин. Этому противопоставлены "кудри чер-

ные до плеч" Ленского.  "Крикун,  мятежник и поэт", как

характеризуется Ленский в черновом варианте,  он, как и

другие немецкие студенты,  носил длинные волосы в  знак

либерализма, из подражания карбонариям.                

николаевского режима, - таков будет путь Блудова и Даш-

кова. "Русского денди" Воронцова ждала судьба главноко-

мандующего Отдельным  Кавказским  корпусом,  наместника

Кавказа,  генерал-фельдмаршала  и светлейшего князя.  У

Чаадаева же - совсем другая судьба - официальное объяв-

ление сумасшедшим.  Бунтарский байронизм Лермонтова бу-

дет уже не умещаться в границах дендизма,  хотя,  отра-

женный в зеркале Печорина, он обнаружит эту, уходящую в

прошлое, родовую связь.                                

                                                       

                                                       

                                                       

   Карточная игра

                                      

                                                       

   [Но мне] досталася на часть                         

    Игры губительная страсть                            

 Страсть к банку!  ни любовь свободы,             

  Ни Феб, ни дружба, ни пиры                        

    Не отвлекли б в минувши годы                        

    Меня от карточной игры -                            

Задумчивый,  всю ночь,  до света                

    Бывал готов я в эти лета                            

    Допрашивать судьбы завет,                           

    Налево ль выпадет валет.                            

    Уж раздавался звон обеден,                          

    Среди разбросанных колод                            

    Дремал усталый банкомет                             

    А я [нахмурен] бодр и бледен                        

    Надежды полн, закрыв глаза                          

    Гнул угол третьего туза.                            

   (Пушкин, VI, 280-281)                               

   Подобно тому,  как в эпоху барокко мир воспринимался

в виде огромной, созданной Господом книги и образ книги

делался моделью многочисленных сложных понятий (а попа-

дая в текст,  становился сюжетной темой),  карты и кар-

точная игра приобретают в конце XVIII - начале XIX века

черты универсальной модели  -  Карточной  Игры,  центра

своеобразного мифообразования эпохи.                   

   Что ни толкуй Волтер или Декарт 

 - Мир для меня - колода карт, 

    Жизнь - банк; рок мечет, я играю,

И правила игры               

     я к людям применяю.49             

   То, что  карточная  игра  сделалась своеобразной мо-

делью жизни,  доказывает следующий пример.  В 1820 году

Гофман опубликовал повесть "Spielersgluck". Русские пе-

реводы не заставили себя долго ждать: в 1822 году - пе-

ревод В. Полякова, в 1836 году - И. Безсомыкина50. Раз-

вернутый в повести сюжет проигрыша возлюбленной в карты

не остался незамеченным.  Вполне вероятно, что он был в

поле зрения Лермонтова,  который, видимо, во второй по-

ловине  1837  года  приступил  к работе над "Тамбовской

казначейшей"51.  Однако, работая над своим произведени-

ем, Гофман наверняка не знал о нашумевшей в Москве 1802

года истории, когда князь Александр Николаевич Голицын,

мот,  картежник и светский шалопай, проиграл свою жену,

княгиню Марию Гавриловну (урожденную Вяземскую), одному

из  самых ярких московских бар - графу Льву Кирилловичу

Разумовскому,  известному в свете как le comte  Leon  -

сыну гетмана,  масону, меценату, чьи празднества в доме

на Тверской и  в  Петровском-Разумовском  были  притчей

всей Москвы. Последовавшие за этим развод княгини с му-

жем и второе замужество придали скандалу громкий харак-

тер*.                                                  

   В функции карточной игры проявляется ее двойная при-

рода.  С одной стороны,  карточная игра есть  игра,  то

есть  представляет собой образ конфликтной ситуации.  В

рамках карточной игры каждая отдельная  карта  получает

свой смысл по тому месту, которое она занимает в систе-

ме карт. Так, например, дама ниже короля и выше валета,

валет,  в свою очередь,  также расположен между дамой и

десяткой и так далее. Вне отношения к другим картам от-

дельная,  вырванная из системы карта ценности не имеет,

так как не связана ни с каким  значением,  лежащим  вне

игры.                                                  

   С другой  стороны,  карты  используются  и при гада-

нии52.  Здесь активизируются другие функции карт: прог-

нозирующая ("что будет, чем сердце успокоится") и прог-

раммирующая. Одновременно при гадании выступают на пер-

вый план значения отдельных карт. Так, когда в "Пиковой

даме" в расстроенном воображении Германна карты обрета-

ют  внеигровую семантику ("тройка цвела перед ним в об-

разе пышного грандифлора,  семерка представлялась готи-

ческими воротами,  туз огромным пауком"), - то это при-

писывание им значений,  которых они в данной системе не

имеют (строго говоря, таких значений не имеют и гадаль-

ные карты,  однако сам принцип  приписывания  отдельным

картам  значений  взят из гаданий).  Когда у Пушкина мы

встречаем эпиграф к "Пиковой даме": "Пиковая дама озна-

чает тайную недоброжела-
                               

   Несмотря на то, что развод и новый брак были законо-

дательно  оформлены,  общество  отказывалось   признать

скандальный проигрыш жены, и бедная графиня Разумовская

была подвергнута остракизму.  Выход из положения с при-

сущим ему джентльменством нашел Александр I,  пригласив

бывшую княгиню на танец и назвав ее  при  этом  "графи-

ней".  Общественный статус,  таким образом, был восста-

новлен.                                                

тельность. Новейшая  гадательная  книга "53,  а затем в

тексте произведения пиковая дама выступает как  играль-

ная  карта  -  перед нами типичный случай взаимовлияния

этих двух планов.  Здесь,  в частности, можно усмотреть

одну из причин,  почему карточная игра заняла в вообра-

жении современников (и в художественной литературе) со-

вершенно  особое  место.  Она  не сопоставима с другими

модными играми той поры, например с популярными в конце

XVIII века шахматами.  Существенную роль сыграло, види-

мо, и то, что единое понятие "карточная игра" покрывает

два  весьма  различных  типа конфликтных ситуаций - это

так называемые "коммерческие" и "азартные" игры.  Можно

привести многочисленные данные о том,  что первые расс-

матриваются как "приличные"*,  а вторые - встречают ре-

шительное моральное осуждение. Одновременно первые игры

приписываются "солидным людям", и увлечение ими не име-

ет того характера всеобъемлющей моды,  который характе-

ризует вторые. Жанлис в своем "Критическом и системати-

ческом словаре придворного этикета" пишет: "Будем наде-

яться, что хозяйки гостиных проявят достаточно достоин-

ства, чтобы не потерпеть у себя азартных игр: более чем

достаточно разрешить биллиард и вист,  которые за  пос-

ледние  десять-двенадцать лет сделались значительно бо-

лее денежными играми, приближаясь к азартным и прибавив

бесчисленное  число испортивших их новшеств.  Почтенный

пикет единственный остался нетронутым в своей первород-

ной чистоте - недаром он теперь в небольшом почете"54. 

   В "Переписке Моды" Н. Страхова Карточная Игра предс-

тавляет Моде послужные списки своих подданных:         

   "I. Денежныя игры, достойныя к повышению:           

   1. Банк.                                            

   2. Реет.                                            

   3. Квинтич.                                         

   4. Веньт-Эн.                                        

   5. Кучки.                                           

   6. Юрдон.                                           

   7. Гора.                                            

   8. Макао, которое некоторым образом крайне разобиже-

но неупотреблением.                                    

   II. Нововыезжия  игры,  которыя  достойно  принять в

службу и ввести в общее употребление: 
                 

   Так, П. А. Вяземский пишет о "мирной, так называемой

коммерческой игре, о карточном времяпровождении, свойс-

твенном у нас всем возрастам,  всем званиям и обоим по-

лам.  Одна русская барыня говорила в Венеции: "Конечно,

климат здесь хорош;  но жаль,  что не с кем сразиться в

преферансик".  Другой наш соотечественник, который про-

вел зиму в Париже,  отвечал на вопрос,  как доволен  он

Парижем:  .Очень доволен,  у нас каждый вечер была своя

партия"" (Вяземский  П.  Старая  записная  книжка.  Л.,

1929, с. 85-86).                                       

        1. Штос.                                       

        2. Три и три.                                  

        3. Рокамболь.                                  

   III. Игры,  подавшие просьбы о помещении их в службу

степенных солидных людей.                              

        1. Ломбер.                                     

        2. Вист.                                       

        3. Пикет.                                      

        4. Тентере.                                    

        5. А л'а муш.                                  

   IV. Игры, подавшия просьбу о увольнении их в уезды и

деревни.                                               

        1. Панфил.                                     

        2. Тресет.                                     

        3. Басет.                                      

        4. Шнип-шнап-шнур.                             

        5. Марьяж.                                     

        6. Дурачки с пар.                              

        7. Дурачки в навалку.                          

        8. Дурачки во все карты.                       

   9. Ерошки или хрюшки.                               

   10. Три листка.                                     

   11. Семь листов.                                    

   12. Никитишны и                                     

   13. В носки - в чистую отставку"55.                 

   Обе приведенные  выше  цитаты  строго  отграничивают

"солидные"  и "нравственные" коммерческие игры от "мод-

ных" и опасных - азартных (заметим, что на первом месте

среди  последних у Страхова стоят банк и штосе - разно-

видности фараона). Известно, что азартные игры в России

конца  XVIII  -  начала XIX века формально подвергались

запрещению как безнравственные,  хотя практически проц-

ветали.                                                

   Разница между этими видами игр,  обусловившая и раз-

личия в их социальной функции,  заключается  в  степени

информации,  которая имеется у игроков, и, следователь-

но, в том, чем определяется выигрыш:                   

   расчетом или случаем.  В коммерческих  играх  задача

партнера  состоит  в разгадывании стратегии противника,

причем в распоряжении каждого партнера  имеется  доста-

точно данных, чтобы при способности перебирать варианты

и делать необходимые вычисления  эту  стратегию  разга-

дать.  Во-первых,  поскольку коммерческие игры - игры с

относительно сложными правилами (сравнительно с  азарт-

ными), число возможных стратегий ограничено в них самой

сущностью игры. Во-вторых, психология партнера наклады-

вает ограничения на его стратегический выбор.  В-треть-

их,  выбор зависит и от случайного элемента - характера

карт, сданных партнеру. Эта последняя сторона дела наи-

более скрыта.  Но и о ней вполне можно делать вероятные

предположения на основании хода игры.  Одновременно иг-

рок в коммерческую игру определяет  и  свою  стратегию,

стараясь скрыть ее от противника.                      

Таким образом,  коммерческая игра,  являясь интеллекту-

альной дуэлью, может выступать как модель определенного

типа конфликтов:                                       

   1. Конфликтов между равными  противниками,  то  есть

между игроками.                                        

   2. Конфликтов, подразумевающих возможность достаточ-

но полной информации участников относительно интересую-

щих их сторон конфликта и,  следовательно,  рационально

регулируемой возможности выигрыша.                     

   Коммерческие игры моделируют  такие  конфликты,  при

которых интеллектуальное превосходство и владение боль-

шей информацией одного из партнеров обеспечивает успех.

Не случайно XVIII век воспел "Игроком ломбера" В.  Май-

кова не только коммерческую игру, но и строгое следова-

ние правилам, расчет и умеренность:                    

   ...обиталище для тех определенно,                    

Кто может в ломбере с воздержностью играть;      

   И если так себя кто может воздержать,               

   Что без четырех игр и карт не покупает,             

   А без пяти в свои век санпрандер не играет...       

   ...Что если станет впредь воздержнее играть,        

   То может быть в игре счастливей нежель прежде56.    

   Б. В. Томашевский имел все основания утверждать, что

"Майков  в  поэме  становится на точку зрения умеренной

карточной игры,  рекомендуя в игре  не  азарт,  а  рас-

чет"57. Возникновение поэм оправилах игр, например шах-

мат58, в этом смысле вполне закономерно.               

   Карточная игра и шахматы являются как бы  антиподами

игрального мира. Культура XVIII - начала XIX века знает

периоды повального увлечения  шахматами.  Конфликты  на

шахматной  доске  порой  принимали очень острую форму -

свидетельство наличия азарта. И тем более знаменательно

качественное  отличие  азартов шахматного и карточного.

С.  Н.  Марин сообщал 2 марта 1804 года находящемуся на

театре военных действий М.  С.  Воронцову петербургские

новости: "На нас нашло новое сумасшествие: все, что ды-

шит  в баталионе,  играет в большую (т.  е.  на крупные

деньги. -Ю.Л.) в шахматы; все сделались мастерами, и мы

с Арсень-евым кончим,  я думаю,  когда-нибудь дракою не

на шпагах,  а просто за волоса. По ею пору я не написал

к тебе,  что к вечерним собраниям прибавилось несколько

каб*.  1) Граф Апраксин с  шишкой,  2)  Загрядской,  3)

Релье,  и  мы бьемся иногда до зари в квинтич,  который

облагородили,  назвав кенз (от карточного термина  кен-

зельва. -Ю. Л.)"59.                                    


К титульной странице

Вперед

Назад