Напомним шутку,  которую Пушкин вложил в уста иност-

ранца,  сказавшего, что в Петербурге нравственность га-

рантирована тем,  что летние ночи светлы,  а зимние хо-

лодны.  Для энгельгардтовских балов этих препятствий не

существовало.  Лермонтов включил в "Маскарад" многозна-

чительный намек:                                       

   Арбенин                                             

   Рассеяться б и вам и мне нехудо.                    

   Ведь нынче праздники и, верно, маскерад             

   У Энгельгардта...                             

   Князь                                               

   Там женщины есть... чудо... 

И даже там бывают, говорят... 

   С этим можно было бы также  сопоставить  обычай  для

императрицы облачаться в мундир тех гвардейских полков,

которые удостаиваются посещения.                       

Арбенин                                                

   Пусть говорят, а нам какое дело?                    

   Под маской все чины равны,                          

   У маски ни души, ни званья нет, - есть тело.        

   И если маскою черты утаены,                         

    То маску с чувств срывают смело.                   

   Роль маскарада в чопорном и затянутом в мундир нико-

лаевском Петербурге можно сравнить с тем, как пресыщен-

ные французские придворные эпохи Регентства, исчерпав в

течение долгой ночи все формы  утонченности,  отправля-

лись в какой-нибудь грязный кабак в сомнительном районе

Парижа и жадно пожирали зловонные вареные немытые  киш-

ки.  Именно  острота контраста создавала здесь утончен-

но-пресыщенное переживание.                            

   На слова князя в той же драме Лермонтова: "Все маски

глупые" - Арбенин отвечает монологом, прославляющим не-

ожиданность и непредсказуемость, которую вносит маска в

чопорное общество:                                     

   Да маски глупой нет:                                

   Молчит... таинственна, заговорит - так мило.        

    Вы можете придать ее словам                        

    Улыбку, взор, какие вам угодно...                  

   Вот, например, взгляните там -                      

   Как выступает благородно                            

   Высокая турчанка... как полна,                      

   Как дышит грудь ее и страстно и свободно!           

   Вы знаете ли, кто она?                              

   Быть может,  гордая графиня иль княжна,             

 Диана в обществе...Венера в маскераде,            

   И также может быть, что эта же краса                

   К вам завтра вечером придет на полчаса.             

   Парад и маскарад составляли блистательную раму  кар-

тины, в центре которой располагался бал.               

Сватовство. Брак. Развод

                               

   Во второй половине XIX века Л. Толстой в "Анне Каре-

ниной" писал о трудностях,  с которыми была связана та-

кая простая и естественная вещь,  как  замужество  дво-

рянской девушки.                                       

   "Нынче уж так не выдают замуж, как прежде", - дума-

ли и говорили все эти молодые девушки и все даже старые

люди.  Но как же нынче выдают замуж, княгиня ни от кого

не могла узнать.  Французский обычай - родителям решать

судьбу  детей  - был не принят,  осуждался.  Английский

обычай - совершенной свободы девушки - был тоже не при-

нят  и  невозможен  в русском обществе.  Русский обычай

сватовства считался чем-то безобразным,  над ним  смея-

лись  все и сама княгиня.  Но как надо выходить и выда-

вать замуж, никто не знал. Все, с кем княгине случалось

толковать об этом, говорили ей одно: "Помилуйте, в наше

время уж пора оставить эту старину.  Ведь молодым людям

в брак вступать, а не родителям; стало быть, и надо ос-

тавить молодых людей устраиваться,  как они знают".  Но

хорошо было говорить так тем, у кого не было дочерей; а

княгиня понимала, что при сближении дочь могла влюбить-

ся,  и влюбиться в того, кто не захочет жениться, или в

того, кто не годится в мужья".                         

   Ритуал замужества в дворянском обществе XVIII -  на-

чала  XIX  века носит следы тех же противоречий,  что и

вся бытовая жизнь. Традиционные русские обычаи вступали

в конфликт с представлениями о европеизме.  Но сам этот

"европеизм" был весьма далек от европейской            

реальности. В  XVШ  веке  в русском дворянском быту еще

доминировали традиционные формы вступления в брак:  же-

них добивался согласия родителей, после чего уже следо-

вало объяснение с невестой.  Предварительное объяснение

в любви,  да и вообще романтические отношения между мо-

лодыми людьми хотя и вторгались в практику,  но по нор-

мам приличия считались необязательными или даже нежела-

тельными. Молодежь осуждала строгость родительских тре-

бований,  считая их результатом необразованности и про-

тивопоставляя им "европейское  просвещение".  Однако  в

качестве "европейского просвещения" выступала не реаль-

ная действительность Запада, а представления, навеянные

романами.                                              

   Мы алчем жизнь узнать заране,                       

   И узнаем ее в романе.                               

   (Пушкин, VI, 226)                                   

   Таким образом,  романные  ситуации  вторгались в тот

русский быт,  который сознавался как  "просвещенный"  и

"западный".  Любопытно  отметить,  что "западные" формы

брака на самом деле постоянно  существовали  в  русском

обществе с самых архаических времен,  но воспринимались

сначала как языческие,  а потом как  "безнравственные",

запретные.  Уже в "Повести временных лет" летописец пи-

сал,  что "древляне жили звериным обычаем",  "браков  у

них не бывало,  но умыкали девиц у воды".  Однако лето-

писцу тут же пришлось оговориться:  "по сговору  с  ни-

ми"23.  У  древлян-язычников  уже существовали развитые

формы брака,  и христианин-летописец не мог скрыть, что

похищение - лишь обрядовая форма брака.                

   Нарушение родительской  воли  и похищение невесты не

входило в нормы европейского поведения,  зато  являлось

общим местом романтических сюжетов.                    

   То, что практически существовало в Древней Руси,  но

воспринималось  как  преступление,  для  романтического

сознания на рубеже XVIII-XIX веков неожиданно предстало

в качестве "европейской"  альтернативы  прародительским

нравам.  В начале XIX века оно войдет в норму "романти-

ческого" поведения и живо проникнет в  быт.  19  ноября

1833  года  Пушкин писал Нащокину:  "Дома нашел я все в

порядке.  Жена была на бале, я за нею поехал - и увез к

себе,  как  улан  уездную барышню с именин городничихи"

(XV, 96).                                              

   Ироническая улыбка ощущается и  в  словах  Гоголя  о

том,  что  Афанасий Иванович в молодости "увез довольно

ловко Пульхерию Ивановну, которую родственники не хоте-

ли  отдать  за него".  Однако литература,  так же как и

жизнь той поры,  дает не  только  иронические  варианты

этого конфликта. Вспомним драматическую историю попытки

соблаз-нения и похищения Наташи Ростовой Анатолем Кура-

гиным.  Развернутую  картину  подобного  похищения дает

Пушкин в "Метели". Здесь перед нами со всеми подробнос-

тями - ритуал романтического похищения.  Любовь небога-

того помещика Владимира к его соседке встречает  запрет

со стороны ее родителей.  Все дальнейшие поступки моло-

дых                                                    

людей развиваются  по  канонам прочитанных ими романов.

"Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предать-

ся ему,  венчаться тайно, скрываться несколько времени,

броситься потом к ногам родителей,  которые конечно бу-

дут  тронуты  наконец  героическим  постоянством и нес-

частьем любовников и скажут им непременно:  "Дети! при-

дите в наши объятия"". Героиня решается бежать, написав

родителям трогательное письмо,  запечатанное  "тульскою

печаткою, на которой изображены были два пылающих серд-

ца с приличной надписью".  Далее Пушкин с  протокольной

точностью описывает весь ритуал подготовки тайного бра-

ка и похищения:  "Целый день Владимир был  в  разъезде.

Утром  был  он  у жадринского священника;  насилу с ним

уговорился; потом поехал искать свидетелей между сосед-

ними помещиками.  Первый,  к кому явился он,  отставной

сорокалетний корнет Дравин,  согласился с  охотою.  Это

приключение,  уверял он, напоминало ему прежнее время и

гусарские проказы. Тотчас после обеда явился  зем-

лемер  Шмит  в  усах и шпорах и сын капитан-исправника,

мальчик лет шестнадцати,  недавно поступивший в  уланы.

Они  не  только приняли предложение Владимира,  но даже

клялись ему в готовности жертвовать  для  него  жизнию.

Владимир обнял их с восторгом...". Весь тон пушкинского

изложения воспроизводит книжность и  литературно-роман-

тический характер самой ситуации.                      

   Семейные отношения в крепостном быту неотделимы были

от отношений помещика и  крестьянки.  От  Карамзина  до

Гончарова  это обязательный фон,  вне которого делаются

непонятными и отношения мужа и жены.                   

   Одним из проявлений странностей быта этой эпохи были

крепостные  гаремы.  Крепостной  гарем не имел корней в

допетровских обычаях.  И хотя в дальнейшем критики кре-

постного  права  склонны  были  видеть здесь порождение

"старинных нравов", крепостной гарем сделался возможным

только в результате того уродливого развития крепостни-

чества,  которое сложилось в XVIII - начале  XIX  века.

Описание,  которое находим,  например, в мемуарах Я. М.

Неверова,  создает характерную и вместе с  тем  порази-

тельную картину.  Крепостные девушки содержатся в гаре-

ме,  созданном помещиком П. А. Кошкаревым. Девушки пос-

тавляются  в барский дом из числа крепостных.  Здесь их

строго изолируют от мужского общества:  даже  лакеи  не

допускаются в их половину.  Не только в церковь, но и в

уборную их сопровождает специально приставленная  баба.

При этом все девушки обучены чтению и письму, а некото-

рые французскому языку.  Мемуарист, бывший тогда ребен-

ком,  вспоминает: "Главною моею учительницею, вероятно,

была добрая Настасья, потому что я в особенности помню,

что  она  постоянно привлекала меня к себе рассказами о

прочитанных ею книгах и что от нее  я  впервые  услыхал

стихи  Пушкина  и  со слов ее наизусть выучил "Бахчиса-

райский фонтан",  и впоследствии я завел у  себя  целую

тетрадь стихотворений Пушкина же и Жуковского.  Вообще,

девушки все были очень развиты: они были прекрасно оде-

ты  и  получали  - как и мужская прислуга - ежемесячное

жалованье и денежные подарки к                         

праздничным дням. Одевались же все, конечно, не в наци-

ональное,  но в общеевропейское платье"24.  Несмотря на

то,  что владелец гарема достиг семидесятилетия, непри-

косновенность его наложниц охранялась очень сурово. Тот

же  мемуарист описывает зверскую расправу как с беглян-

кой,  попытавшейся скрыться из гарема,  так и с ее воз-

любленным.  Случай этот не был единственным.  Анекдоти-

ческая история 1812 года  рассказывает,  как  во  время

знаменитой  встречи в Москве Александра I с дворянами и

купцами один  помещик  в  пылу  патриотического  порыва

воскликнул,  обращаясь к Александру I, кладя свой гарем

на алтарь отечества:  "Государь, всех, всех бери, и На-

ташку, и Машку, и Парашу!"                             

   Бесконтрольность крепостнического   быта   порождала

возможности  патологических   отклонений.   Ограничения

власти  помещика  над  крестьянином держались только на

обычае и церковной традиции.  Параллельное расшатывание

последних  и усиление помещичьей власти создавали прак-

тическую незащищенность крестьянина. Вот как описывает-

ся расправа над пытавшимися убежать вместе гаремной де-

вушкой и ее крепостным возлюбленным в мемуарах Я. Неве-

рова: "Афимья после сильной порки была посажена на стул

на целый месяц.  Это одно из самых жестоких  наказаний,

теперь  едва  ли кому известных,  а потому я постараюсь

описать его.                                           

   На шею обвиненной надевался широкий  железный  ошей-

ник,  запиравшийся на замок, ключ от которого был у на-

чальницы гарема;  к ошейнику прикреплена небольшая  же-

лезная цепь,  оканчивающаяся огромным деревянным обруб-

ком,  так что,  хотя и можно было,  приподняв с  особым

усилием последний,  перейти с одного места на другое, -

но по большей части это делалось не иначе,  как с  сто-

роннею помощью;                                        

   вверху у  ошейника  торчали железные спицы,  которые

препятствовали наклону головы, так что несчастная долж-

на была сидеть неподвижно, и только на ночь подкладыва-

ли ей под задние спицы ошейника подушку,  чтоб она, си-

дя, могла заснуть.                                     

   Инструмент этот  хранился в девичьей,  и я в течение

восьми лет один раз только видел применение его на нес-

частной Афимье,  - и не помню, чтоб он в это время при-

менялся к кому-нибудь из мужской прислуги,  которая во-

обще  пользовалась несравненно более гуманным обращени-

ем, - но история с несчастным Федором составляет исклю-

чение.                                                 

   В тот же день,  когда была произведена экзекуция над

Афимьей... после чаю приведен был на двор пред окна ка-

бинета бедный Федор.  Кошкаров стал под окном и, осыпая

его страшной бранью,  закричал: "Люди, плетей!" Явилось

несколько человек с плетьми, и тут же на дворе началась

страшная экзекуция.  Кошкаров, стоя у окна, поощрял эк-

зекуторов  криками:  .Валяй его,  валяй сильней!",  что

продолжалось очень долго,  и несчастный сначала страшно

кричал  и стонал,  а потом начал притихать и совершенно

притих, а наказывавшие остановились. Кошкаров закричал:

   "Что ж стали?  Валяй его!" "Нельзя, - отвечали те, -

умирает". Но и это не могло остановить ярость Кошкарова

гнева.  Он закричал:  "Эй, малый, принеси лопату". Один

из секших тотчас побежал на конюшню и принес           

лопату. "Возьми г...  на лопату",  - закричал  Кошкаров

 при слове:                                       

   "возьми г...  на лопату" державший ее зацепил тотчас

кучу лошадиного кала.  "Брось его в рожу мерзавцу и от-

веди его прочь!""25.  В течение всего XVIII века власть

помещика над крестьянами непрерывно усиливалась.  В ко-

нечном итоге крестьянин делался, по выражению Радищева,

"в законе мертв", то есть превращен был, по юридической

терминологии,  из  субъекта власти и собственности в ее

объект.  На бытовом языке это означало, ]что крестьянин

перед  лицом  закона выступал не как лицо,  а как вещь/

помещик владел и им,  и его -собственностью. Крепостное

право  имело  тенденцию  деградировать и приближаться к

рабству.                                               

   Слово "раб" входило в литературный язык XVIII  века.

Долгое время оно употреблялось даже в формуле официаль-

ного обращения к императору: "Вашего Императорского Ве-

личества всепокорнейший раб".  При Екатерине II это об-

ращение к главе государства было официально уничтожено.

Однако  в  отношении крепостных крестьян оно употребля-

лось очень широко.  Ср.,  например,  у Державина: "Бьет

полдня  час,  рабы служить к столу бегут..." ("Евгению.

Жизнь званская").  В качестве параллели этому выражению

в  грубой  бытовой  речи употреблялось (как,  например,

Простаковой у Фонвизина):  "хам", "хамово отродье". Эти

последние имена отсылали к библейской легенде, согласно

которой один из сыновей праотца Ноя  именовался  Хамом.

Его считали иногда родоначальником негров.  Таким обра-

зом, называя своих крепостных "хамами", Простакова (как

и другие подобные ей помещики) как бы приравнивала их к

неграм-невольникам*.                                   

   Однако русские крепостные крестьяне рабами не  были.

Крепостное  право  в  своих  крайних  извращениях могло

отождествляться с рабством, но в принципе это были раз-

личные формы общественных отношений. Тем более заметно,

что именно в конце крепостного периода, когда эта форма

общественных  отношений сделалась очевидным пережитком,

случаи приближения ее к рабству стали  особенно  часты.

Выше мы говорили об одной из форм - бесконтрольной жес-

токости помещиков по отношению  к  крестьянам.  Жертвой

ее,  как правило,  делались дворовые. Но существовала и

другая форма власти помещика - бесконтрольное  увеличе-

ние  объема труда,  который крестьянин должен был отда-

вать помещику.  Во второй половине XVIII -  начале  XIX

века в помещичий быт все более вторгается разорительная

роскошь.  Самые богатые вельможи оказываются погрязшими

в долгах, причем деньги от поместья тратятся не на раз-

витие хозяйства, а на предметы роскоши26.
              

   Отождествление слов "хам" и "раб" получило одно  лю-

бопытное продолжение. Декабрист Николаи Тургенев, кото-

рый,  по словам Пушкина,  "цепи рабства ненавидел", ис-

пользовал слово "хам" в специфическом значении. Он счи-

тал,  что худшими рабами являются защитники  рабства  -

проповедники крепостного права.  Для них он и использо-

вал в своих дневниках и письмах слово "хам",  превратив

его в политический термин.                             

Стремление помещиков выкачивать  все  больше  денег  из

своих земель разоряло крестьян.  Пушкин в беловом вари-

анте XLIII строфы 4 главы "Евгения Онегина" писал:     

   В глуши что делать в это время? 

 Гулять?  - Но  голы все места

    Как лысое Сатурна темя

    Иль крепостная нищета.

   Однако наиболее  уродливые формы отношений между по-

мещиком и крепостным крестьянином  вырисовываются  даже

не в этих случаях,  а именно тогда,  когда энергичный и

экономически талантливый крестьянин богател, иногда да-

же  становясь богаче своего помещика.  Парадоксальную в

своей уродливости ситуацию рисуют  мемуары  крепостного

Николая Шипова. В них мы находим неожиданную для совре-

менного читателя картину.  Энергичные крестьяне развер-

тывают в 1814-1819 годах широкую хозяйственную деятель-

ность.  Перейдя на оброк, они отправляются в башкирские

степи и,  располагая значительными капиталами, закупают

там большие стада овец и,  наняв пастухов, перегоняют и

перепродают  в  России.  Дорога "опасна от грабителей",

дело требует умения и навыков, но зато приносит большие

доходы. Мемуарист приводит такие эпизоды: "Один кресть-

янин нашей слободы, очень богатый, у которого было семь

сыновей,  предлагал помещику 160 000 руб., чтобы он от-

пустил его с сыновьями на волю.  Помещик не согласился.

Когда через год у меня родилась дочь,  - вспоминает ме-

муарист,  - то отец мой вздумал выкупить ее за  10  000

руб.  Помещик отказал. Какая же могла быть этому причи-

на?  Рассказывали так: один из крестьян нашего господи-

на, подмосковной вотчины, некто Прохоров, имел в дерев-

не небольшой дом и на незначительную сумму  торговал  в

Москве  красным товаром.  Торговля его была незавидная.

Он ходил в овчинном тулупе и вообще  казался  человеком

небогатым. В 1815 году Прохоров предложил своему хозяи-

ну отпустить его на волю за небольшую сумму, с тем, что

эти  деньги  будут  вносить за него будто бы московские

купцы. Барин изъявил на это согласие. После того Прохо-

ров  купил  в Москве большой каменный дом,  отделал его

богато и тут же построил обширную фабрику.  Раз  как-то

этот Прохоров встретился в Москве с своим бывшим госпо-

дином и пригласил его к себе в гости.  Барин  пришел  и

немало дивился, смотря на прекрасный дом и фабрику Про-

хорова;  очень сожалел, что отпустил от себя такого че-

ловека"27.                                             

   Источник описывает  парадоксальные отношения людей в

тот момент, когда инициатива одних и привычка к уже ус-

таревшим  формам жизни других образовали кричащий конф-

ликт. Мемуары, которые мы только что цитировали, рисуют

поразительную  ситуацию:  крестьяне  фактически  богаче

своего барина,  но вынуждены скрывать  свои  богатства,

зачисляя деньги на подставных лиц или пряча их от поме-

щика. Барин обладает безграничной властью: он может по-

садить мужика на                                       

цепь и морить его голодом или разорить богатого кресть-

янина без всякой для себя выгоды.  И он пользуется этим

правом.                                                

   Приведем характерный пример - эпизод из того же  ис-

точника: "Однажды помещик, и с супругою, приехал в нашу

слободу.  По  обыкновению  богатые  крестьяне,   одетые

по-праздничному, явились к нему с поклоном и различными

дарами; тут же были женщины и девицы, все разряженные и

украшенные  жемчугом*.  Барыня с любопытством все расс-

матривала и потом,  обратясь к своему мужу, сказала: "У

наших крестьян такие нарядные платья и украшения; долж-

но быть,  они очень богаты и им ничего не стоит платить

нам  оброк".  Не  долго думая,  помещик тут же увеличил

сумму оброка.  Потом дошло до того,  что на каждую  ре-

визскую  душу  падало вместе с мирскими расходами свыше

110 руб. ассигнациями оброка"28. Всего слобода, в ко-

торой жила семья Н.  Шилова, платила 105 000 рублей ас-

сигнациями в год - для того времени сумма огромная. Ин-

тересно, однако, что, по данным этого же источника, по-

мещик стремится не столько к своему обогащению, сколько

к разорению крестьян. Их богатство его раздражает, и он

готов идти на убытки ради своего  властолюбия  и  само-

дурства. Позже, когда Шипов убежит и начнет свою "одис-

сею" странствий по всей России, после каждого бегства с

необычайной энергией и талантом вновь изыскивая способы

развивать начинаемые с нуля предприятия,  организовывая

торговлю и ремесла в Одессе или в Кавказской армии, по-

купая и продавая товары то у калмыков,  то в Константи-

нополе, живя то без паспорта, то по поддельному паспор-

ту,  - барин будет буквально  разоряться,  рассылая  по

всем  направлениям  агентов  и тратя огромные деньги из

своих все более скудеющих ресурсов,  лишь бы поймать  и

жестоко расправиться с мятежным беглецом.              

   Все возрастающий  культурный  разрыв  между  укладом

жизни дворянства и народа вызывает трагическое мироощу-

щение  у  наиболее мыслящей части дворян.  Если в XVIII

веке культурный дворянин стремится стать "европейцем" и

как  можно более отдалиться от народного бытового пове-

дения,  то в XIX веке возникает противонаправленный по-

рыв.  В  1826 году Грибоедов пишет прозаический отрывок

"Загородная поездка"**.  Биографическая основа очерка -

поездка  в  Парголово,  однако  смысл его - отнюдь не в

описании окрестностей Петербурга.  В отрывке впервые  в

русской  литературе  сказано о трагическом разрыве дво-

рянской интеллигенции и народа. Для нас особенно важно,

что проявляется этот разрыв в области бытовых привычек,

в навыках каждодневного поведения:  "Вдруг  послышались

нам звучные плясовые напе- 
                            

   Ср. в  том  же источнике описание обряда сватовства:

"Стол был накрыт человек на сорок.  На столе стояли че-

тыре окорока и белый большой,  круглый, сладкий пирог с

разными украшениями и фигурами". "*                    

   Подзаголовок "Отрывок из письма южного жителя" -  не

только  намек  на биографические обстоятельства автора,

но и демонстративное  противопоставление  себя  "петер-

бургской" точке зрения.                                

вы, голоса женские и мужские с того же возвышения,  где

мы прежде были.  Родные песни!  Куда занесены вы с свя-

щенных берегов Днепра и Волги?  -  Приходим  назад:  то

место  было  уже  наполнено белокурыми крестьяночками в

лентах и бусах; другой хор из мальчиков; мне более все-

го  понравились двух из них смелые черты и вольные дви-

жения.  Прислонясь к дереву,  я с голосистых певцов не-

вольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот

поврежденный класс полуевропейцев,  к которому и я при-

надлежу. Им казалось дико все, что слышали, что видели:

их сердцам эти  звуки  невнятны,  эти  наряды  для  них

странны.  Каким  черным  волшебством сделались мы чужие

между своими!"                                         

   Однако бытовая  оторванность  среднего  нестоличного

дворянина от народа не должна преувеличиваться. В опре-

деленном смысле дворянин-помещик, родившийся в деревне,

проводивший детство в играх с дворовыми ребятами,  пос-

тоянно сталкивавшийся с крестьянским бытом, был по сво-

им  привычкам ближе к народу,  чем разночинный интелли-

гент второй половины XIX века,  в ранней молодости сбе-

жавший  из  семинарии и проведший всю остальную жизнь в

Петербурге. Это было различие между бытовой и идеологи-

ческой близостью.                                      

   Календарные обряды,  просачивание  фольклора  в  быт

приводили к тому,  что нестоличное,  живущее в деревнях

дворянство   психологически   оказывалось  связанным  с

крестьянским бытом и народными представлениями.        

   Татьяна верила преданьям 

Простонародной старины,    

   И снам, и карточным гаданьям...

   (5, V) 

                                             

   Известный эпизод в "Войне и мире" с Наташей, танцую-

щей "по-крестьянски" "По улице-мостовой", отражает чер-

ту реального уклада - проникновение бытовой  народности

в дворянское сознание:                                 

   "Наташа сбросила с себя платок,  который был накинут

на ней,  забежала вперед дядюшки и, подперши руки в бо-

ки, сделала движенье плечами и стала.                  

   Где, как, когда всосала в себя из того русского воз-

духа, которым она дышала, - эта графинечка, воспитанная

эмигранткой-француженкой,  - этот дух, откуда взяла она

эти приемы,  которые pas de chale давно бы должны  были

вытеснить?  Но дух и приемы эти были те самые, неподра-

жаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дя-

дюшка.  Как только она стала,  улыбнулась торжественно,

гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил бы-

ло Николая и всех присутствующих,  страх, что она не то

сделает, прошел, и они уже любовались ею.              

   Она сделала то самое и так точно,  так вполне  точно

это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас пода-

ла ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прос-

лезилась, глядя на эту тоненькую,                      

грациозную, такую чужую ей,  в шелку и в бархате воспи-

танную графиню, которая умела понять все то, что было и

в Анисье,  и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во

всяком русском человеке".                              

   Бытовое суеверие, вера в приметы, накладывавшая сво-

еобразный отпечаток "народности" на  поведение  образо-

ванного  человека  этой  эпохи,  прекрасно  уживались с

вольтерьянством или европейским  образованием.  Вера  в

приметы была,  как известно,  свойственна Пушкину.  Она

вторгалась в психологию тех ситуаций, где человек стал-

кивался  со  случайностью,  например в карточных играх.

Переплетение "европеизма" и весьма архаических народных

представлений  придавало дворянской культуре интересую-

щей нас эпохи черты своеобразия.  Особенно тесно сопри-

касались  эти две социальные сферы в женском поведении.

Обрядовая традиция,  связанная с церковными и календар-

ными праздниками,  практически была единой у крестьян и

поместного дворянства.  Не только к Лариным можно  было

бы отнести слова:                                      

   Они хранили в жизни мирной                          

 Привычки милой старины;                           

   У них на масленице жирной                           

   Водились русские блины;                             

   Два раза в год они говели;                          

   Любили круглые качели*,                             

   Подблюдны песни", хоровод;                          

   В день Троицын, когда народ                         

   Зевая слушает молебен,                              

   Умильно на пучок зари*                              

   Они роняли слезки три;                              

   Им квас как воздух был потребен...                  

   (2, XXXV)                                           

   В крестьянском  быту хронология брачных обрядов свя-

зана была с сельскохозяйственным календарем,  древность

которого  проступала  сквозь покров христианства.  Даты

брачного  цикла  группировались  вокруг  осени,   между

"бабьим летом" и осенним постом (от 15 ноября до 24 де-

кабря - от мучеников Гурия и Авивы до Рождества), и ве-

сенних праздников, которые начинались с Пасхи.
         

   То есть "качели в виде вращающегося вала с продетыми

сквозь него брусьями,  на которых подвешены ящики с си-

деньями"   (Словарь   языка   Пушкина.  В  4-х  т.  М.,

1956-1961,  т. 2, с. 309). Как любимое народное развле-

чение, эти качели описаны были путешественником Олеари-

ем (См.:  Олеарий Адам.  Описание путешествия в  Моско-

вию... СПб., 1806, с. 218-219), который привел и их ри-

сунок.                                                 

   ** Подблюдные песни - песни,  исполнявшиеся во время

святочных гаданий.                                     

   Заря или  зоря  - вид травы,  считавшейся в народной

медицине целебной. "Во время троицкого молебна девушки,

стоящие слева от алтаря,  должны уронить несколько сле-

зинок на пучок мелких березовых веток (в других районах

России плакали на пучок зари или на другие цветы.  - Ю.

Л.). Этот пучок тщательно сберегается после и считается

залогом того,  что в это лето не будет засухи" (Зернова

А.  Б.  Материалы по сельскохозяйственной магии в Дмит-

ровском крае. - Советская этнография, 1932, 3, с. 30). 

Как правило,  знакомства происходили весной,  а браки -

осенью, хотя этот обычай не был жестким. Первого октяб-

ря (все даты календарного цикла здесь и дальше даны  по

старому  стилю),  в  день Покрова Пресвятой Богородицы,

девушки молились Покрову о женихах29.  А 10 ноября, как

свидетельствуют  воспоминания  Н.  Шипова,  он справлял

свадьбу.                                               

   Дворянские свадьбы сохраняли  определенную  связь  с

этой традицией, однако переводили ее на язык европеизи-

рованных нравов.  Осенью в Москву  съезжались  девушки,

чей  возраст  приближался к заветному,  и проводили там

время до Троицы.  Все это время, за исключением постов,

шли балы. Старушка Ларина получает совет от соседа:    

   "Что ж, матушка? За чем же стало?                   

   В Москву, на ярманку невест!                        

   Там, слышно, много праздных мест".                  

   (7, XXVI)                                           

   Обряд сватовства  и  свадьба образовывали длительное

ритуальное действо, характер которого менялся в различ-

ные  десятилетия.  В  начале XIX века в дворянском быту

проявилась тенденция вновь сблизиться с ритуальными на-

родными обычаями, хотя и в специфически измененной фор-

ме.  Сватовство состояло обычно в беседе с  родителями.

После  полученного  от  них предварительного согласия в

залу приглашалась невеста,  у которой спрашивали,  сог-

ласна ли она выйти замуж.  Предварительное объяснение с

девушкой считалось нарушением приличия.  Однако практи-

чески, уже начиная с 70-х годов XVIII века, молодой че-

ловек предварительно беседовал с девушкой на балу или в

каком-нибудь общественном собрании. Такая беседа счита-

лась приличной и ни к чему еще не обязывала.  Этим  она

отличалась от индивидуального посещения дома, в котором

есть девушка на выданье. Частый приезд молодого челове-

ка  в  такой  дом уже накладывал на него обязательства,

так как "отпугивал" других женихов и,  в случае внезап-

ного прекращения приездов,  давал повод для обидных для

девушки предположений и догадок. Случаи сватовства (ча-

ще  всего,  если инициатором их был знатный,  богатый и

немолодой жених) могли осуществляться  и  без  согласия

девушки, уступавшей приказу или уговорам родителей. Од-

нако они были не очень часты и,  как мы увидим  дальше,

оставляли  у невесты возможность реализовать свой отказ

в церкви.  В случае, если невеста отвергала брак на бо-

лее  раннем  этапе или родители находили эту партию не-

подходящей,  отказ делался в ритуальной форме:  претен-

дента благодарили за честь,  но говорили,  что дочь еще

не думает о браке, слишком молода или же, например, на-

меревается поехать в Италию, чтобы совершенствоваться в

пении.  В случае согласия начинался ритуал подготовки к

браку.  Жених устраивал "мальчишник": встречу с прияте-

лями по холостой жизни и прощание  с  молодостью.  Так,

Пушкин,  готовясь к свадьбе, устроил в Москве "мальчиш-

ник" с участием Вяземского,  Нащокина и других  друзей.

После ужина                                            

поехали к цыганам слушать песни.  Этот эпизод  красочно

описан цыганкой Таней в ее бесхитростных воспоминаниях,

сохранившихся  в  записях  писателя  Б.  М.  Марковича:

"Только раз, вечерком, - аккурат два дня до его свадьбы

оставалось, - зашла я к Нащокину с Ольгой. Не успели мы

и  поздороваться,  как под крыльцо сани подкатили,  и в

сени вошел Пушкин.  Увидал меня из сеней и кричит: "Ах,

радость моя, как я рад тебе, здорово, моя бесценная!" -

поцеловал меня в щеку и уселся на софу.  Сел и задумал-

ся, да так, будто тяжко, голову на руку опер, глядит на

меня:  "Спой мне, говорит, Таня, что-нибудь на счастие;

слышала,  может быть, я женюсь?" - "Как не слыхать, го-

ворю,  дай вам Бог,  Александр Сергеевич!" - "Ну,  спой

мне,  спой!" - Давай,  говорю, Оля, гитару, споем бари-

ну!.." Она принесла гитару, стала я подбирать, да и ду-

маю,  что мне спеть...  Только на сердце у меня у самой

невесело было в ту пору;  потому у меня был свой  пред-

мет, - женатый был он человек, и жена увезла его от ме-

ня,  в деревне заставила на всю зиму с собой жить,  - и

очень тосковала я от того. И, думаючи об этом, запела я

Пушкину песню,  - она хоть и  подблюдною  считается,  а

только не годится было мне ее теперича петь, потому она

будто, сказывают, не к добру:                          

   Ах, матушка, что так в поле пыльно?                 

    Государыня, что так пыльно?                        

   Кони разыгралися...                                 

   А чьи-то кони, чьи-то кони?                         

    Кони Александра Сергеевича...                      

   Пою я эту песню,  а самой-то грустнехонько, чувствую

и голосом то же передаю,  и уж как быть,  не знаю, глаз

от струн не подыму...  Как вдруг слышу,  громко зарыдал

Пушкин.  Подняла я глаза, а он рукой за голову схватил-

ся,  как ребенок плачет...  Кинулся к нему Павел Войно-

вич:  "Что с тобой,  что с тобой, Пушкин?" - ,Ах, гово-

рит,  эта ее песня всю мне внутрь перевернула,  она мне

не радость,  а большую потерю предвещает!.." И не долго

он после того оставался тут,  уехал,  ни с кем не прос-

тился"30.                                              

   Сама свадьба  также представляла собой сложное риту-

альное действо. При этом дворянская свадьба в общей ри-

туальной   схеме  повторяла  традиционную  национальную

структуру. Однако в ней проявлялась и социальная специ-

фика,  и  мода.  Свадьба  - одно из важнейших событий в

жизни дореформенного человека.  Вместе с похоронами она

образует целостный мифологический сюжет.  Поэтому имеет

смысл рассмотреть дворянскую  свадьбу  с  разных  точек

зрения. Мы постараемся реконструировать культурную мно-

гогранность этого события,  сначала  сопоставив  его  с

крестьянской свадьбой*.
                                

   О едином свадебном обряде в условиях крепостного бы-

та говорить нельзя.  Крепостное  принуждение  и  нищета

способствовали разрушению обрядовой структуры.  Так,  в

"Истории села Горюхина" незадачливый автор Горюхин  по-

лагает,  что  описывает похоронный обряд,  когда свиде-

тельствует,  что в его деревне  покойников  зарывали  в

землю  (иногда  ошибочно)  сразу  после кончины,  "дабы

мертвый в избе лишнего места не занимал". Мы берем при-

мер из жизни очень богатых крепостных крестьян - прасо-

лов и торговцев,  так как здесь обряд сохранился в  не-

разрушенном виде.                                      

 "...Мой отец разослал гонцов  к  своим  родственникам,

друзьям и приятелям с приглашением их пожаловать к сва-

дебному столу,  который приготовлялся  на  80  человек.

Отец мой почитался настоящим русским хлебосолом,  а по-

тому распорядился, чтобы всего было в изобилии. Накану-

не свадьбы,  около полуночи, поехал я на кладбище прос-

титься с усопшими сродниками и испросить у покойной ро-

дительницы  благословения.  Это  я исполнил с пролитием

слез на могиле, 10-го числа вечером собрались к нам все

наши родственники и знакомые;                          

   священник с  диаконом и дьячками тоже пришли.  В это

время, по обычаю, двое наших холостых сродников посланы

были  к невесте с башмаками,  чулками,  мылом,  духами,

гребешком и проч.  Посланных у невесты приняли, одарили

платками и угостили.  Между тем отец начал меня обувать

и положил мне в правый сапог 3 руб. для того, что когда

молодая жена станет разувать меня, то возьмет эти день-

ги себе. Когда я был одет, отец взял образ Божией мате-

ри  в серебряном окладе,  благословил меня им и залился

слезами;  я тоже прослезился; недаром старики говорили,

что свадьба есть последнее счастие человека. Потом бла-

гословили  меня  своими  иконами  отец  крестный,  мать

крестная  и  посадили меня в переднем углу,  к образам.

Все, начиная с отца, со мною прощались, после чего, по-

молившись богу,  священник повел меня в церковь. 

Между тем сваха и дружка с хлебом и  солью  поехали  за

невестой.  Здесь, на столе находился также хлеб и соль.

Сваха взяла эту соль и высыпала себе,  а  свою  отдала;

хлебами же поменялись. Потом невесту, покрытую платком,

посадили за стол.  После благословения невесты от роди-

телей иконами все с невестою прощались и дарили ее,  по

возможности, деньгами. Затем священник вывел невесту из

комнаты и поехал в церковь с свахою, дружкою и светчим,

который нес образа невестины и восковые свечи.  За ними

ехали на нескольких повозках мужчины и женщины, называ-

ющиеся проежатыми.  По окончании таинства брака мы, но-

вобрачные,  по  обычаю,  несли  образ  Божией матери из

церкви в дом моего отца. В доме встретил нас отец

с иконою и хлебом-солью;  мы приложились к образу и по-

целовались с отцом.  После этого начался Божией  матери

молебен.  По окончании молебна сваха нас, молодых, при-

вела в спальню,  посадила рядом  и  дала  нам  просфору

  Потом  сваха убрала голову молодой так,  как это

бывает у замужних.  После этого мы  вышли  к  гостям  и

вскоре начался стол, или брачный пир"31.               

   Помещичья свадьба   отличалась  от  крестьянской  не

только богатством,  но и заметной "европеизацией". Сое-

диняя в себе черты народного обряда,  церковных свадеб-

ных нормативов и специфически дворянского быта, она об-

разовывала исключительно своеобразную смесь.  Для того,

чтобы читатель мог более выпукло ее  себе  представить,

приведем примеры из двух источников,  один из которых -

свидетельство иностранца-японца,  отчужденного  как  от

русской, так и от западноевропейской традиции, а другой

- великого русского писателя,  воссоздающего образ род-

ной ему жизни. Свидетельства эти будут противоположны и

в дру-                                                 

гом отношении:  их разделяет почти сто лет. Таким обра-

зом,  мы охватим эпоху как бы с двух ее крайних времен-

ных точек.                                             

   Автор первого текста - капитан японской шхуны Дайко-

куя Кодаю,  попавший после кораблекрушения в Россию и в

1791 году привезенный в Петербург. После возвращения на

родину Кодаю был подвергнут тщательному допросу  и  дал

письменные  показания  о разнообразных сторонах русской

жизни.  Книга показаний Кодаю, составленная Кацурагавой

Хосю, хранилась как государственная тайна и до 1937 го-

да оставалась секретной. Русский перевод ее (переводчик

В. Т. Константинов) был издан в 1978 году.             

   Японский путешественник тщательно описывает странные

для него обычаи,  составляя источник сведений  огромной

для нас ценности. О браках мы находим у него следующее:

"По обычаям той страны и знатные и простые, и мужчины и

женщины празднуют каждый седьмой день и обязательно хо-

дят в церковь молиться будде. Обычно в этих случа-

ях и происходит выбор невест и женихов"32. Сама неосве-

домленность иностранца увеличивает для нас ценность ис-

точника.  Знакомство  и завязывание любовных отношений,

конечно, на самом деле не является функцией церкви и не

входит в нормы поведения молящихся. Поэтому более осве-

домленный наблюдатель пропустил бы  это  как  нарушение

правил  или  специально  оговорил бы предосудительность

подобного поведения.  Но японский капитан выводит  свои

эмпирические наблюдения в ранг узаконенной нормы,  фик-

сируя их в своих записях и тем самым сохраняя  для  нас

яркие черты бытовой реальности.                        

   "На жениха надевают новую одежду,  и он отправляется

к невесте в сопровождении родственников и свата (сватом

японский  автор  называет  дружку,  роль  которого ему,

по-видимому, не совсем ясна. - Ю. Л.), а также красиво-

го мальчика лет четырнадцати-пятнадцати, выбранного для

того, чтобы впереди них нести икону (словом "икона" пе-

реводчик передает японское выражение, буквально означа-

ющее:  "висячее изображение будды". - Ю. Л.) уса-

живают мальчика на четырехколесную повозку, для чего на

нее кладут доску,  как скамейку. За ним в одной коляске

в дом невесты едут жених и сват".  Японский наблюдатель

выделяет,  видимо, непривычный ему обычай родственников

жениха  и  невесты целоваться при встрече.  Войдя в дом

невесты,  "жених и все сопровождающие его молятся изоб-

ражению будды, висящему в комнате, и только после этого

усаживаются на стулья. В это время мать выводит за руку

невесту и передает ее жене свата.  Жена свата берет не-

весту за руку,  целуется со всеми остальными и в  одной

карете с невестой отправляется прямо в церковь, а жених

едет туда же в одной карете со сватом"33.              

   В нашем втором примере,  который будет  извлечен  из

романа "Анна Каренина",  отмечается,  что приданое Кити

не могло быть готово к назначенному сроку.  "И  потому,

решив разделить приданое на две части,  большое и малое

приданое, княгиня согласилась сделать свадьбу          

   до поста.  Она решила, что малую часть приданого она

приготовит всю теперь,  большую же вышлет после". Толс-

той считал решение княгини вынужденным и случайным. Тем

более интересно,  что внимательный японец  зафиксировал

подобное  "решение" как специфически дворянскую бытовую

черту:  "Люди низшего сословия одновременно с этим  (со

свадьбой) отправляют вещи невесты к жениху,  богатые же

и благородные люди отправляют  вещи  постепенно,  зара-

нее"34.                                                

   После этого  невеста  и  сопровождающие  ее входят в

церковь (автор ошибочно полагал,  что они заходят в ал-

тарь),  и священник выносит им уборы,  "похожие на вен-

цы"*. "Затем настоятель храма приносит два кольца и на-

девает их на безымянные пальцы жениха и невесты.  Гово-

рят,  что эти кольца присылает в церковь жених  дня  за

четыре-пять до свадьбы"35.                             

   "Потом зажигают  восковые  свечи  и  раздают их всем

четверым (жениху с невестой и тем,  кто держит  над  их

головами венцы.  -Ю. Л.), а настоятель храма подходит к

невесте и спрашивает:  "По сердцу ли тебе жених?"  Если

она ответит:  "По сердцу", он подходит к жениху и спра-

шивает:  "По сердцу ли тебе невеста?" Если он  ответит:

"По  сердцу",  настоятель  снова идет к невесте и снова

спрашивает ее. Так повторяется три раза. Если жених или

невеста  дадут отрицательный ответ,  то венчание тотчас

же прекращается.  По окончании этих вопросов и  ответов

настоятель  мажет  каким-то красным порошком ладони но-

вобрачных, затем берет в правую руку свечу и со священ-

ной книгой в левой выходит вперед.  Невеста держится за

его рукав,  а жених за рукав невесты... так они обходят

семь раз вокруг алтаря.  На этом кончается обряд венча-

ния,  после чего жених берет невесту за руку, и они са-

дятся в одну карету"36.  Далее информатор сообщает, что

родители  жениха  встречают  новобрачных  с   "якимоти"

("якимоти" - рисовая лепешка;  чтобы подчеркнуть специ-

фику,  автор указал, что она сделана "из муги", то есть

из муки). Затем происходит праздник, сопровождаемый му-

зыкальным исполнением "на кокю и западном кото".  Пере-

водчик  поясняет,  что первое из этих слов означает ки-

тайский смычковый инструмент,  второе ~  японский  мно-

гострунный  щипковый инструмент и что этими словами ав-

тор хотел описать скрипку и клавесин.                  

   Сочетание этнографической точности описания с харак-

терными  ошибками  дает  нам  исключительно  интересный

взгляд и позволяет высветить в  свадебном  быту  именно

то,  что иностранцу казалось непонятным.  Взгляд иност-

ранца здесь может быть в какой-то  мере  сопоставлен  с

распространенным в литературе XVIII века приемом описа-

ния обычной действительности глазами принципиально чуж-

дого  ей наблюдателя.  Так,  Вольтер породил целую цепь

литературных сюжетов,
                                  

   Из примечаний к японскому тексту видно,  что русское

слово "венцы" не очень точно передает содержание. Слово

в оригинале означает  "диадему  на  статуе  будды"  (с.

360).  Характерно,  что информатор отождествляет новоб-

рачных не с земными властителями, а с богами.          

введя в свою повесть образ гурона,  с удивлением глядя-

щего на европейские предрассудки. "Естественные дикари"

наводнили  литературу.  А Крылов прибегнул к взгляду "с

позиции собачки".  Прием этот в дальнейшем  использовал

Толстой,   придав  рассказу  Холстомера  -  умудренного

жизнью мерина - черты естественного взгляда на  мир  и,

следовательно, "естественного" его непонимания.        

   Интересным смысловым контрастом к свидетельствам лю-

бознательного  японца  могут  быть  отражения   ритуала

свадьбы  с позиций русского наблюдателя.  Но и в данном

случае мы постараемся придать тексту объемность, подоб-

рав свидетельства,  распределенные между 1810-ми годами

XIX века и его серединой.  Первый  отрывок  принадлежит

Пушкину  и иногда даже ошибочно принимался за подлинную

биографическую запись. На самом деле это, конечно, ран-

ний опыт художественной прозы. Однако стремление автора

имитировать подлинный документ очевидно. Это подчеркну-

то  мистифицирующей пометой "с французского".  Начинаю-

щийся словами "Участь моя решена.  Я женюсь..." отрывок

фиксирует   обычный  рутинный  ритуал  свадьбы.  Именно

предсказуемость событий, их полное совпадение с типовы-

ми  нормами  подчеркивается художественной задачей.  Мы

застаем героя пушкинского рассказа,  когда  он  ожидает

ответа на предварительное предложение.  Некоторый отте-

нок отстраненности рассказчика от предмета его  повест-

вования присутствует и здесь. Но здесь это связано не с

конфликтом культур, а с внутренней природой самой ситу-

ации, имманентно свойственной ей странностью.          

   Гоголь концентрирует и доводит до абсурда ту "стран-

ность" бытовой  ситуации,  которая  засвидетельствована

исследователями психологии быта: "Жить с женою!.. непо-

нятно!  Он не один будет в своей комнате,  но их должно

быть везде двое!.. Пот проступал у него на лице, по ме-

ре того,  чем более углублялся он в размышление.  

То представлялось ему,  что он уже женат, что все в до-

мике их так чудно,  так странно:  в его комнате  стоит,

вместо одинокой,  двойная кровать. На стуле сидит жена.

Ему странно;  он не знает,  как подойти к ней...  

Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую же-

ну,  тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сто-

рону  - стоит третья жена.  Назад - еще одна жена.  Тут

его берет тоска.   Он снял шляпу, видит: и в шляпе

сидит жена"3                                    

   Хотя в  данном  случае  мы  сталкиваемся с ситуацией

скорее психологической,  чем культурно-исторической, но

искусственность  послепетровского дворянского быта нак-

ладывала на нее свой отпечаток.  Крестьянская  свадьба,

как  мы  видели,  протекала по утвержденному длительной

традицией ритуалу.  И поэтому создаваемое ею  положение

воспринималось как естественное. В послепетровском дво-

рянском быту можно было реализовать несколько вариантов

поведения.  Так, можно было - и такой способ был доста-

точно распространенным, особенно среди "европеизирован-

ных" слоев - прямо после свадьбы,  по выходу из церкви,

в коляске отправиться за границу. Другой вариант - тре-

бующий меньших расходов и,  следовательно,  распростра-

нен-                                                   

ный на  менее  высоком социальном уровне - отъезд в де-

ревню.  Он не исключал ритуального праздника  в  городе

(во  многих  случаях - традиционно в Москве),  но можно

было,  особенно если свадьба была нерадостной, начинать

путешествие  непосредственно  после  выхода  молодых из

церкви.                                                

   Она вздыхала о другом,                              

   Который сердцем и умом                              

   Ей нравился гораздо боле:                           

Сей Грандисон был славный  франт,                

Игрок  и  гвардии сержант.                       

                                               

   Как он, она была одета                              

Всегда по моде и к лицу;                         

   Но, не спросись ее совета,                          

 Девицу повели к венцу.                            

     И, чтоб ее рассеять горе,                             

Разумный муж уехал вскоре                        

    В свою деревню...                                    

                                 

   (2, XXX-XXXI) 

                                      

   Принято было,  чтобы  молодые переезжали в новый дом

или в новонанятую квартиру.  Так, Пушкин после свадьбы,

которая проходила в Москве,  поселился в новой квартире

на Арбате прежде, чем переехать в Петербург.           

   Дворянская свадьба интересующего нас периода  строи-

лась  как смешение "русского" и "европейского" обычаев.

Причем до 20-х годов XIX  века  преобладало  стремление

справлять свадьбы "по-европейски", то есть более просто

в ритуальном отношении.  В дальнейшем же  в  дворянской

среде  намечается вторичное стремление придавать обряду

национальный характер.                                 

   Пушкинский герой испытывает недоумение,  сталкиваясь

с конфликтом между романтическими ожиданиями и рутинной

обыденностью реальной свадьбы.  Он считает себя "не по-

хожим  на  других  людей".  "Жениться!  Легко сказать -

большая часть людей видят в  женитьбе  шали,  взятые  в

долг, новую карету и розовый шлафорок*. Другие - прида-

ное и степенную жизнь... Третьи женятся так, потому что

все женятся..." Пушкинский герой женится из романтичес-

ких побуждений,  но сталкивается с самыми прозаическими

условиями. Для нас, с нашей специальной задачей, такого

рода описание тем более ценно. "В эту минуту подали мне

записку: ответ на мое письмо. Отец невесты моей ласково

звал меня к себе..." "Отец и мать  сидели  в  гостиной.

Первый  встретил меня с отверстыми объятиями.  Он вынул

из кармана платок,  он хотел заплакать, но не мог и ре-

шился высморкаться. У матери глаза были красны. Позвали

Надиньку - она вошла бледная,  неловкая.  Отец вышел  и

вынес образа Николая Чудотворца и Казанской Богоматери.

   Ночной халат, в современном произношении - шлафрок. 

        Нас благословили. Надинька подала мне холодную,

безответную  руку.  Мать заговорила о приданом,  отец о

саратовской деревне - и я жених".                      

   Ту же картину,  но в более развернутом виде мы нахо-

дим в описании свадьбы,  расположенной на самом пределе

нашей хронологии. Разница будет лишь в том, что элемен-

ты  обрядности и стремление тщательно соблюдать "тради-

ционные обычаи" будут значительно усилены. Речь идет об

описании  женитьбы Константина Левина в романе Толстого

"Анна Каренина".  Нарисованная Толстым картина до мело-

чей  совпадает  с бытовой реальностью,  вплоть до такой

характерной детали: известно, что Пушкин, отправляясь в

церковь перед женитьбой на Наталье Николаевне,  обнару-

жил неожиданно отсутствие у себя необходимого по обряду

фрака и, по воспоминаниям Нащокина, надел его фрак, ко-

торый в дальнейшем считал для себя счастливым*. Случай-

но  или  увидев  в этом характерную деталь Толстой ввел

соответствующий эпизод в "Анну Каренину". Уже опаздывая

на свадьбу,  Константин Левин обнаруживает отсутствие у

себя свежевыглаженной рубахи и собирается одолжить ее у

Ставы Облонского.  Действительно,  толстовское описание

обладает всей достоверностью этнографического  докумен-

та.  Здесь мы узнаем о таких деталях, как необходимость

свидетельства о пребывании на духу; "в день свадьбы Ле-

вин,  по  [  обычаю  (на исполнении всех обычаев строго

настаивали княгиня и  Дарья  Александровна),  не  видал

своей  невесты  и обедал у себя в гостинице со случайно

собравшимися к нему тремя холостяками".                

   Свадьба начинается   с   молебна:   ""Бла-го-сло-ви,

вла-дыко!"  -  медленно  один за другим,  колебля волны

воздуха,  раздались торжественные звуки". После Великой

ектений и молитв, "повернувшись опять к аналою, священ-

ник с трудом поймал маленькое кольцо Кити и, потребовав

руку Левина,  надел на первый сустав его пальца. "Обру-

чается раб божий Константин рабе божией Екатерине".  И,

надев большое кольцо на розовый, маленький, жалкий сво-

ею слабостью палец Кити, священник проговорил то же.   

   Несколько раз обручаемые хотели догадаться, что надо

сделать... священник шепотом поправлял их".            

   "Когда обряд обручения окончился,  церковнослужитель

постлал пред аналоем в середине  церкви  кусок  розовой

шелковой ткани,  хор запел искусный и сложный псалом...

священник,  оборотившись,  указал обрученным на разост-

ланный розовый кусок ткани. Как ни часто и много слыша-

ли оба о I примете, что кто первый ступит на ковер, тот

будет  главой  в семье,  ни Левин,  ни Кити не могли об

этом вспомнить, когда они сделали эти несколько шагов".

"Священник надел на них венцы".  "Поцелуйте жену,  и вы

поцелуйте мужа  Левин поцеловал с осторожностью  ее

улыбнувшиеся  губы,  подал  ей  руку  и,  ощущая новую,

странную близость, пошел из церкви. После ужина в

ту же ночь молодые уехали в деревню".
                  

   По трагическому   сцеплению  обстоятельств,  в  этом

"счастливом" фраке Пушкин был похоронен.               

   Одним из  нововведений  послепетровской действитель-

ности был развод.  Продиктованный новым положением жен-

щины и тем, что послепетровская реальность сохраняла за

дворянской женщиной права юридической личности (в част-

ности,  право  самостоятельной  собственности),  развод

сделался в ХУШ - начале XIX века  явлением  значительно

более  частым,  чем прежде;  практически он принадлежал

новой государственности.  Это вступало  в  противоречие

как  с обычаями,  так и с церковной традицией.  Вопросы

церковного права и юридической стороны дела не входят в

тематику  данной  книги.  Развод нас будет интересовать

как явление быта. Мы будем рассматривать, как эти слож-

ные  конфликты решались в практической жизни,  согласуя

требования реальности и морально-юридические нормы.    


К титульной странице

Вперед

Назад