Мойер - благородный человек.  Он щадит чувство Маши,

он глубоко почитает ее. Сам он не только прекрасный хи-

рург, но и музыкант. Это не своекорыстный и сухой Воей-

ков. Но ситуация создается крайне мучительная. Все трое

благородны.  Все трое страдают.  Жуковский приезжает  в

Дерпт. Отношения его с Машей - всегда платонические, но

чувство остается сильным и трагичным.                  

   А затем Маша умирает после вторых родов. Она похоро-

нена  в  Дерпте,  где могила ее до сих пор сохраняется.

Смерти М.  А.  Мойер Жуковский посвятил одно  из  своих

лучших стихотворений "19 марта 1823 года":             

   Ты предо мною

    Стояла тихо.

    Твои взор унылый

 Был полон чувства.

 Он мне напомнил

   О милом прошлом...

Он был последний

    На здешнем свете.



   Ты удалилась,

   Как тихий ангел;

   Твоя могила,

   Как рай,спокойна!

    В ней все земные

Воспоминанья,

Там все святые 

О небе мысли.

   Звезды небес,

 Тихая ночь!..

                         

   Говоря о женщинах начала прошлого столетия,  необхо-

димо сказать несколько слов и о детях.  В этом культур-

ном мире складывалось особое детство.  Детям не  только

стали  шить детскую одежду,  не только культивировались

детские игры - дети очень рано начинали читать. Женский

мир  был неотделим от детского,  и женщина-читательница

породила ребенка-читателя.  Чтение книги вслух, а затем

самостоятельная детская библиотека - таков путь, по ко-

торому пройдут будущие литераторы, воины и политики.   

   Вообще, трудно назвать время,  когда книга играла бы

такую роль,  как в конце XVIII - начале XIX века.  Вор-

вавшись в жизнь ребенка в 1780-х годах,  книга стала  к

началу следующего столетия обязательным спутником детс-

тва.  У ребенка были очень интересные книги, - конечно,

прежде  всего романы:  ведь дети читали то,  что читали

женщины.  Женская библиотека, женский книжный шкаф фор-

мировали  круг  чтения и вкусы ребенка.  Романы кружили

голову:  в них - героические  рыцари,  которые  спасают

красавиц,  служат  добродетели  и никогда не склоняются

перед злом. Книжные впечатления очень легко соединялись

со  сказкой,  которую  ребенок слышал от няни.  Роман и

сказка не противоречили друг другу.                    

   Русская детская книга, начавшаяся с издательской де-

ятельности Новикова,  к концу XVIII века стала уже дос-

таточно разнообразной.  Здесь и классические произведе-

ния - такие,  как "Дон-Кихот" или "Робинзон Крузо", - и

литература во многом примитивная: переводы произведений

для детей, почерпнутые из немецких и французских дидак-

тических книг. Но ребенок чаще всего подпадает под вли-

яние  лучшего  из  прочитанного - и вот уже молодые Му-

равьевы, будущие декабристы, мечтают уехать на Сахалин,

который им кажется необитаемым островом (миром Робинзо-

на!),  и основать там идеальную республику Чока. Братья

начнут  на  острове всю человеческую историю заново:  у

них не будет ни господ,  ни рабов, ни денег; они станут

жить ради равенства, братства и свободы.               

   В эту же эпоху входит в детское чтение и другая кни-

га - "Плутарх для детей"*. Плутарх - известный античный

прозаик,  автор  "Сравнительных  жизнеописаний" великих

людей древней Греции и Рима. Только что пережив "первую

волну"   литературных  впечатлений,  почувствовав  себя

средневековым рыцарем,  который  борется  со  злодеями,

колдунами и великанами,  крестоносцем, воюющим с мавра-

ми, - 
                                                 

   Так называли обычно книгу "Плутарха  Херонейского  О

детоводстве,  или воспитании детей наставление. Переве-

денное с  еллино-греческого  языка  С[тепаном]  Писаре-

вым]". СПб., 1771.                                     

ребенок окунается в  мир  исторической  героики.  Самым

обаятельным  в глазах детей и подростков становится об-

раз римского республиканца.                            

   В этом отношении показателен эпизод из биографии из-

вестного декабриста Никиты Муравьева.  Он переносит нас

на детский бал. Время действия - начало XIX века. Герою

рассказа - шесть лет.                                  

   "Детские балы"  - это особые балы,  устраивавшиеся в

первую половину дня либо в частных домах,  либо у танц-

мейстера Иогеля.  Туда привозили и совсем маленьких де-

тей,  но там танцевали и девочки двенадцати, тринадцати

или четырнадцати лет,  которые считались невестами, по-

тому что пятнадцать лет - это уже возможный возраст для

замужества.  Вспомним,  как в "Войне и мире" на детский

бал к Иогелю приходят прибывшие в отпуск молодые офице-

ры Николай Ростов и Василий Денисов.  Детские балы сла-

вятся веселостью. Здесь непринужденная обстановка детс-

кой игры незаметно переходит в увлекательное кокетство.

   Маленький Никитушка,  будущий декабрист,  на детском

вечере стоит и не танцует,  и,  когда мать спрашивает у

него о причине,  мальчик осведомляется (по-французски):

"Матушка, разве Аристид и Катон танцовали?" Мать на это

ему отвечает,  также по-французски: "Надо полагать, что

танцевали,  будучи в твоем возрасте"10 И  только  после

этого Никитушка идет танцевать. Он еще не научился мно-

гому,  но он уже знает,  что будет героем,  как древний

римлянин. Пока он к этому плохо подготовлен, хотя знает

и географию, и математику, и многие языки.             

   В 1812 году шестнадцатилетний Никита Муравьев решает

убежать в действующую армию,  чтобы совершить героичес-

кий поступок.  "Пылая желанием защитить свое  Отечество

принятием личного участия в войне, он решился явиться к

главнокомандующему Кутузову и просить  у  него  службы.

  Он  достал карту России и по неопытности имел при

себе особую записку,  на которой находились имена фран-

цузских маршалов и корпусов их; снабдив себя этими све-

дениями,  он тайно ночью ушел пешком из дому и пошел по

направлению  к  Можайску.  На  дороге  перехватили  его

крестьяне,  боявшиеся шпионов, и, связав его, повезли в

свой  земский суд.  Сколько Никита ни объявлял о себе и

своем положении,  они ничему внять не хотели:  его свя-

занного  повезли в Москву к главнокомандующему столицею

жестокосердному графу Ростопчину,  который  до  справки

велел посадить его в яму. Дорогой, когда вели его туда,

увидел его гувернер, швейцарец m-r Petra, которому, го-

ворящему с ним по-французски,  не только не отдали,  но

разъяренный народ, осыпав обоих бранью, повел их в яму,

называя их шпионами. Petra, как-то вырвавшись из толпы,

побежал к Екатер[ине] Федоровне] (матери Н.  Муравьева.

-Ю.  Л.),  которая сейчас же бросилась к г. Ростопчину,

умоляя его о возвращении ей ни в чем не виноватого сына" .

   У Никиты Муравьева и  его  сверстников  было  особое

детство - детство,  которое создает людей,  уже заранее

подготовленных не для карьеры,  не для  службы,  а  для

подвигов. Людей, которые знают, что самое              

   худшее в жизни - это потерять честь.  Совершить  не-

достойный  поступок  -  хуже смерти.  Смерть не страшит

подростков и юношей этого поколения: все великие римля-

не погибали героически,  и такая смерть завидна.  Когда

генерал Ипсиланти,  грек на русской службе, боевой офи-

цер,  которому  под  Лейпцигом оторвало руку,  поднял в

1821 году греческое восстание против турок,  Пушкин пи-

сал В.  Л. Давыдову: "Первый шаг Александра Ипсиланти

прекрасен и блистателен.  Он счастливо начал - отныне и

мертвый  или  победитель принадлежит истории - 28

лет,  оторванная рука,  цель великодушная!  -  завидная

часть" (Ш, с. 24).                                  

   Люди живут для того, чтобы их имена записали в исто-

рию, а не для того, чтобы выпросить у царя лишнюю сотню

душ.  Так  в детской комнате создается новый психологи-

ческий тип.                                            

   Поразительно, но предметом зависти молодого  Пушкина

является даже оторванная рука Ипсиланти - свидетельство

героизма.  Пушкин принадлежит к поколению, которое жаж-

дет подвигов и боится не смерти,  а безвестности. Жажда

славы - общераспространенное чувство, но у людей декаб-

ристской эпохи она превращается в жажду свободы.  О ге-

рое поэмы "Кавказский пленник" Пушкин писал:           

   Свобода! Он одной тебя                              

   Еще искал в пустынном мире.                         

   Этим он сразу сделал своего героя выразителем чувств

поколения.  Но  характерная черта времени проявляется в

том,  что романтическая жажда свободы охватывает и жен-

щин.  14  декабря на Сенатской площади не будет женщин.

Но не только для их мужей,  братьев и сыновей, но и для

них самих этот день станет роковым концом романтической

юности.                                                

   Вторая половина XVIII и первая  половина  XIX  века,

как  мы  видели,  отвела женщине особое место в русской

культуре,  и связано это было с тем, что женский харак-

тер в те годы,  как никогда,  формировался литературой.

Именно тогда сложилось представление о женщине как наи-

более чутком выразителе эпохи - взгляд, позже усвоенный

И.  С.  Тургеневым и ставший характерной чертой русской

литературы XIX века.                                   

   Особенно важно,  однако, то, что и женщина постоянно

и активно усваивала роли,  которые отводили ей поэмы  и

романы.  Поэтому мы можем, характеризуя современниц Жу-

ковского или Рылеева, оценивать бытовую и психологичес-

кую реальность их жизни сквозь призму литературы. Герои

литературы делаются героями жизни. Можно показать, нап-

ример,  какую роль сыграла поэма К.  Ф. Рылеева "Война-

ровский" в формировании поведения декабристов.         

   Женский образ дал литературе  положительного  героя.

Именно здесь сформировался художественный (и жизненный)

стереотип:  мужчина - воплощение социально типичных не-

достатков,  женщина  - воплощение общественного идеала.

Стереотип этот обладал не только активно-              

стью, но и устойчивостью: многие поколения русских жен-

щин жили "по героиням" не только Рылеева, Пушкина, Лер-

монтова, но - позже - Тургенева и Некрасова.           

   Конец интересующей  нас  эпохи создал три стереотипа

женских образов, которые из поэзии вошли в девичьи иде-

алы  и  реальные  женские биографии,  а затем - в эпоху

Некрасова - из жизни вернулись в поэзию.  Первый образ,

внесенный из биографии Жуковского в его поэзию,  связан

с сестрами Протасовыми (о них речь шла выше). Это образ

нежно любящей женщины, жизнь и чувства которой разбиты.

Героиня наделена идеальным чувством, поэтичностью нату-

ры,  нежностью, душевной тонкостью. Ее душа, здоровье и

жизнь разрушены жестокостью общества.  Покорное судьбе,

поэтическое дитя погибает.  Идеал этот вызывал в созна-

нии современников образ  ангела,  случайно  посетившего

землю и готового вернуться на свою небесную родину.    

   Другой идеал  - демонический характер.  В литературе

(и в жизни) он ассоциировался,  например, с героическим

образом "беззаконной кометы", смело разрушающей все ус-

ловности созданного мужчинами мира.                    

   Светский быт в России начала  XIX  века  не  следует

считать полностью унифицированным. Хотя идеальные нормы

поведения, предъявляемые обществом к даме и соединявшие

правила поведения французского дореволюционного света с

петербургской чопорностью,  были  достаточно  строгими,

однако  реальная  жизнь и здесь оказывалась значительно

многообразнее.  Например,  чванливая холодность  петер-

бургского  света  контрастировала  со свободой и непос-

редственностью "московского поведения", а допустимая на

празднике в деревне свобода оказывалась решительно неп-

риемлемой на балу или даже на домашнем вечере в  столи-

це.  Татьяна  и  Онегин после конфиденциальной беседы в

саду                                                   

   Пошли домой вкруг огорода;

   Явились вместе, и никто

 Не вздумал им пенять на то: 

   Имеет сельская свобода

Свои счастливые права,

 Как и надменная Москва.  

                                    

   (4, XVII)

                                           

   Собственно говоря, высший свет, особенно московский,

уже в XVIII веке допускал оригинальность,  индивидуаль-

ность  женского  характера.  Только в Москве были такие

женщины,  как Н.  Д.  Офросимова, необычность поведения

которой  привлекала  Л.  Толстого (М.  Д.  Ахросимова в

"Войне и мире")  и  Грибоедова  (Хлестова  в  "Горе  от

ума").  Были  и другие женщины - позволявшие себе скан-

дальное поведение, открыто нарушавшие правила приличия.

Однако до эпохи романтизма они воспринимались как безо-

бидно (первый случай) или скандально выходящие за  пре-

делы культурной нормы. В мире идеологическом они как бы

не существовали.                                       

В эпоху романтизма "необычные" женские характеры вписа-

лись в философию культуры и одновременно сделались мод-

ными.  В  литературе и в жизни возникает образ "демони-

ческой" женщины, нарушительницы правил, презирающей ус-

ловности и ложь светского мира. Возникнув в литературе,

идеал демонической женщины активно вторгся в быт и соз-

дал целую галерею женщин - разрушительниц норм "прилич-

ного" светского поведения. Этот образ становится в один

ряд  с  образом мужчины-протестанта.  Пушкин сближает в

своей поэзии "гражданина с душою благородной" и "женщи-

ну не с хладной красотой, // Но с пламенной, пленитель-

ной,  живой". Этот характер становится одним из главных

идеалов  романтиков.  При этом между реальной и литера-

турной "демонической" женщиной устанавливаются интерес-

ные и весьма неоднозначные отношения.                  

   Аграфена Федоровна  Закревская  (1800-1879)  -  жена

Финляндского генерал-губернатора, с 1828 года - минист-

ра внутренних дел,  а после 1848 года - московского во-

енного генерал-губернатора А. А. Закревского. Экстрава-

гантная  красавица,  Закревская  была  известна  своими

скандальными связями.  Образ ее привлекал внимание луч-

ших поэтов 1820-1830-х годов.  Пушкин писал о ней (сти-

хотворение "Портрет"):                                 

   С своей пылающей душой,                             

   С своими бурными страстями,                         

   О жены севера, меж вами                             

   Она является порой                                  

   И мимо всех условий света                           

   Стремится до утраты сил,                            

   Как беззаконная комета                              

   В кругу расчисленном светил.                        

   Ей же посвящено стихотворение  Пушкина  "Наперсник".

Вяземский называл Закревскую "медной Венерой". Е. Бара-

тынский создал такой образ трагической  и  демонической

красавицы:                                             

   Как много ты в немного дней

 Прожить, прочувствовать успела!

 В мятежном пламени страстей

    Как страшно ты перегорела!

   Раба томительной мечты

   В тоске душевной пустоты

   Чего еще душою хочешь?

   Как Магдалина плачешь ты,

   И, как русалка, ты хохочешь!



   А. Закревская же была прототипом княгини Нины в поэ-

ме Баратынского "Бал".  И наконец,  по предположению В.

Вересаева, ее же нарисовал Пушкин в образе Нины Воронс-

кой в 8-й главе "Евгения Онегина". Нина Воронская - яр-

кая, экстравагантная красавица, "Кле-                  

опатра Невы" - идеал романтической женщины, поставившей

себя и вне условностей поведения, и вне морали.        

   Совершенно очевидно,  что сама  Закревская  в  своем

жизненном поведении ориентировалась на созданный Пушки-

ным, Баратынским и другими художниками ее образ.       

   Совсем иным,  страстно мучительным стал для  Пушкина

опыт другой "демонической" любви.  У этой истории - две

реальности, ибо за ней следили два совершенно различных

взора, взгляд политического сыска и взгляд Пушкина. Обе

версии романтичны, хотя романтичность их прямо противо-

положного свойства.                                    

   С третьей, биографической позиции дело виделось так.

Польский аристократ граф  Адам  Ржевуский  романтически

женился на пленной гречанке. В истории этого брака было

все, что знакомо нам по поэмам Байрона и его последова-

телей: жена - купленная рабыня, авантюры, преступления,

и в итоге - две дочери красоты неслыханной,  даже в эту

богатую  прелестными женщинами эпоху.  От родителей де-

вушки не получили ничего,  кроме красоты,  коварства  и

какой-то  врожденной  страсти к предательству и авантю-

рам. Пушкин и А. Мицкевич видели в сестрах героинь Бай-

рона - на самом деле это были скорее демонические геро-

ини Бальзака.  Одна из сестер  (Эвелина)  в  дальнейшем

действительно стала женой Бальзака и тесно связала себя

с его творческой биографией. Вторая - Каролина (по мужу

- Собаньска) зловеще вторглась в жизнь Пушкина.        

   Каролина Собаньска  встретилась  с Пушкиным во время

его южной ссылки.  К этому времени ее авантюристическая

судьба уже определилась. Фактически расставшись со сво-

им первым мужем,  Собаньска вела в Одессе неслыханный в

ту пору образ жизни.  С 1821 года она открыто сожитель-

ствовала с начальником южных  военных  поселений  гене-

рал-лейтенантом И.  О.  Виттом, афишируя свой адюльтер.

Такое поведение считалось скандальным,  однако оно впи-

сывалось  в романтический образ демонической красавицы.

На самом же деле Собаньска была не  только  любовницей,

но и агентом Витта.                                    

   Генерал-лейтенант Витт  - одна из самых грязных лич-

ностей в истории русского политического сыска. Шпион не

столько  по службе,  сколько из призвания,  Витт лелеял

далеко идущие честолюбивые планы. По собственной иници-

ативе он начал слежку за рядом декабристов:            

   А. Н. и Н. Н. Раевскими, М. Ф. Орловым и др. Особен-

но сложные отношения связывали его с П. Пестелем.      

   Пестель прощупывал возможность использовать  военные

поселения  в  целях  тайного общества.  Он ясно видел и

авантюризм,  и грязное честолюбие Витта,  но и сам Пес-

тель - за что его упрекали декабристы - был склонен от-

делять способы борьбы за цели общества от  строгих  мо-

ральных правил. Он был готов использовать Витта, так же

как позже надеялся сделать из растратчика И.  Майбороды

послушное орудие тайных обществ.                       

Недоверчивый Александр  I  долго  задерживал  служебное

продвижение Пестеля,  не давая ему в руки самостоятель-

ной воинской единицы. А без этого любые планы восстания

теряли основу.  Пестель решился использовать Витта: же-

ниться на его дочери - старой деве и  получить  в  свои

руки военные поселения юга. В этом случае весь план юж-

ного восстания опирался бы на бунт поселенцев, "взрыво-

опасность" которых Пестель полностью оценил.           

   Встречная "игра" Витта состояла в том, чтобы проник-

нуть в самый центр заговора,  существование которого он

ощущал интуицией шпиона.  Получив сведения о заговоре в

Южной армии,  он намеревался использовать этот козырь в

сложном авантюрном плане - в зависимости от обстоятель-

ств продать Пестеля Александру или Александра Пестелю. 

   И Александр I,  и Пестель презирали Витта и с отвра-

щением  прибегали  к его помощи.  Но оба приносили свою

брезгливость в жертву ведущейся ими политической  игре.

Судьба  решила по-своему:  Александр,  наконец,  вручил

Пестелю полк, и обращение декабристов к Витту сделалось

ненужным.                                              

   Широко идущие  планы Витта не ограничивались связями

с Пестелем. В кругу его специальных интересов оказались

и Пушкин,  и Мицкевич. Но если Пестеля он собирался за-

манить перспективой получить "в приданое" военные посе-

ления,  то  приманка для Пушкина и Мицкевича нужна была

иная - здесь орудием Витта  стала  Каролина  Собаньска.

Оба  поэта  испытали  мучительное  чувство к прекрасной

авантюристке.  Пушкин на юге пережил тяжелую  подлинную

страсть,  и  впоследствии  его  несколько раз настигали

кратковременные пароксизмы этого увлечения.            

   За несколько месяцев до венчания с Натальей  Никола-

евной Гончаровой,  2 февраля 1830 года,  Пушкин, встре-

тившись в Петербурге с Собаньской,  написал ей по-фран-

цузски следующее письмо:                               

   "Сегодня 9-ая  годовщина  дня,  когда я вас увидел в

первый раз. Этот день был решающим в моей жизни.       

   Чем более я об этом думаю,  тем более убеждаюсь, что

мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден,

чтобы любить вас и следовать за вами  -  всякая  другая

забота  с моей стороны - заблуждение или безрассудство;

вдали от вас меня лишь грызет мысль о счастье,  которым

я не сумел насытиться. Рано или поздно мне придется все

бросить и пасть к вашим ногам. Среди моих мрачных сожа-

лений  меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том,

что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму (?).

Там смогу я совершать паломничества, бродить вокруг ва-

шего дома,  встречать вас, мельком вас видеть..." (XIV,

399).                                                  

   Письмо не было отправлено, потому что в этот же день

Пушкин получил записку от Собаньской,  написанную в хо-

лодном  светском  тоне  и откладывавшую их свидание.  И

тон,  и смысл письма  сознательно  дразнили  нетерпение

Пушкина:  Собаньска продолжала свою прежнюю игру. Отве-

том было нервное письмо поэта,  в котором раздражение и

страсть слились воедино:                               

   "Вы смеетесь над моим  нетерпением,  вам  как  будто

доставляет удовольствие обманывать мои ожидания, итак я

увижу вас только завтра - пусть так.  Между тем я  могу

думать только о вас.                                   

   Хотя видеть   и  слышать  вас  составляет  для  меня

счастье, я предпочитаю не говорить, а писать вам. В вас

есть ирония,  лукавство, которые раздражают и повергают

в отчаяние. Ощущения становятся мучительными, а искрен-

ние  слова  в  вашем  присутствии превращаются в пустые

шутки. Вы - демон, то есть тот, кто сомневается и отри-

цает, как говорится в Писании.                         

   В последний  раз  вы говорили о прошлом жестоко.  Вы

сказали мне то,  чему я старался не верить - в  течение

целых 7 лет. Зачем?                                    

   Счастье так мало создано для меня,  что я не признал

его,  коща,  когда оно было передо мною. Не говорите же

мне о нем, ради Христа. - В угрызениях совести, если бы

я мог испытать их,  - в угрызениях совести, было бы ка-

кое-то наслаждение - а подобного рода сожаление вызыва-

ет в душе лишь яростные и богохульные мысли.           

   Дорогая Эллеонора,  позвольте мне называть вас  этим

именем,  напоминающим мне и жгучие чтения моих юных (?)

лет,  и нежный призрак,  прельщавший меня тогда, и ваше

собственное существование, такое жестокое и бурное, та-

кое отличное от того, каким оно должно было быть. - До-

рогая Эллеонора,  вы знаете, я испытал на себе все ваше

могущество.  Вам обязан я тем, что познал все, что есть

самого судорожного и мучительного в любовном опьянении,

и все,  что есть в нем самого ошеломляющего.  От  всего

этого  у меня осталась лишь слабость выздоравливающего,

одна привязанность,  очень нежная, очень искренняя, - и

немного робости, которую я не могу побороть.           

   Я прекрасно знаю,  что вы подумаете,  если когда-ни-

будь это прочтете - как он неловок - он стыдится  прош-

лого - вот и все. Он заслуживает, чтобы я снова посмея-

лась над ним. Он полон самомнения, как его повелитель -

Сатана. Неправда ли?                                   

   Однако, взявшись  за перо,  я хотел о чем-то просить

вас - уж не помню о чем - ах, да - о дружбе. Эта прось-

ба очень банальная, очень... Это как если бы нищий поп-

росил хлеба - но дело в том,  что мне  необходима  ваша

близость.                                              

   А вы между тем по-прежнему прекрасны,  так же, как и

в день переправы или же на крестинах, когда ваши пальцы

коснулись  моего  лба.  Это прикосновение я чувствую до

сих пор - прохладное,  влажное. Оно обратило меня в ка-

толика.  - Но вы увянете;  эта красота когда-нибудь (?)

покатится вниз как лавина.  Ваша душа  некоторое  время

еще  продержится  среди  стольких опавших прелестей - а

затем исчезнет, и никогда, быть может, моя душа, ее (?)

боязливая  рабыня,  не встретит ее в беспредельной веч-

ности.                                                 

   Но что такое душа?  У нее нет ни взора, ни мелодии -

мелодия быть может..." (XIV, с. 400-401).              

   Пушкин видел перед собой Эллеонору - героиню "Адоль-

фа" Бенджамена Констана,  а перед ним  была  шпионка  -

тайный агент полиции.                                  

   Романтическая литература от Эжена Сю до Виктора Гюго

ввела образ шпиона в список демонических персонажей.  И

Каролина  Собаньска,  авантюристка и предательница,  не

была прозаическим полицейским агентом,  какие  нам  из-

вестны с эпохи Николая I; ее поведению не был чужд сво-

еобразный демонизм.  Но Пушкину она  напоминала  совсем

других литературных героинь...                         

   ...Образ прекрасной  преступницы-шпионки  мог трево-

жить воображение романтиков,  но для III отделения  ро-

мантические шпионы были не нужны.  Впоследствии полячка

Каролина Собаньска не поладила с Бенкендорфом, попала в

немилость и,  обвиненная в пропольских симпатиях,  была

выслана из России.                                     

   Письмо Пушкина написано по-французски и несет на се-

бе  отпечаток  стиля  французских романов.  Выбор языка

здесь принципиален.  Вспомним, как в "Анне Карениной" в

момент,  когда  чувства героев для них уже прояснились,

но отношения еще не сложились окончательно,  для Анны и

Вронского   стало   невозможным  говорить  между  собой

по-русски:  русское "вы" было слишком холодным,  а "ты"

означало  опасную  близость.  Французский язык придавал

разговору нейтральность светской беседы,  и  его  можно

было  по-разному  истолковать  в  зависимости от жеста,

улыбки или интонации.                                  

   Другая особенность,  характерная для французских пи-

сем русского дворянина, - широкое использование литера-

турных цитат. Цитата позволяла придавать тексту смысло-

вую неопределенность, располагать его в пространстве от

романтической патетики до стернианской  иронии.  Пушкин

широко пользуется стилистическими возможностями письма.

Однако обилие литературных реминисценций ни в коей мере

не  означает  отсутствия  искреннего  и  взволнованного

чувства. Цитата не снижает искренности, а лишь расширя-

ет оттенки смысла.  И детски искреннее письмо Татьяны к

Онегину, и наполненное трагической страстью письмо Оне-

гина  к Татьяне в 8-й главе легко распадаются на цитаты

(что было отмечено комментаторами).  Из сплошных  цитат

состоит  предсмертная элегия Ленского (это дало основа-

ние литературоведам 20-х годов XX столетия свести  весь

эпизод к литературной полемике).  Между тем романтичес-

кая эпоха пользовалась цитатами,  как  другие  эпохи  -

словами естественного языка: ведь не будем же мы подоз-

ревать в неискренности человека,  который  в  разговоре

употребляет  слова,  уже  употребленные до него другими

людьми.  Используя цитату,  человек романтической эпохи

как бы возводил себя на уровень литературного героя. Но

странно было бы подозревать неискренность генерала  Ра-

евского,  когда  тот,  раненный в Лейпцигском сражении,

продекламировал по-французски своему  адъютанту,  поэту

Батюшкову, стихи из трагедии Вольтера "Эрифила"*.
      

   Подробнее об  этом эпизоде см.  ниже,  в главе "Итог

пути".
                                                       

В "Пиковой  даме"  первое  письмо Германна было "нежно,

почтительно и слово в слово взято из немецкого романа".

В  "Метели" Бурмин признается в любви,  и признание его

вызывает у героини литературные ассоциации ("Мария Гав-

риловна  вспомнила первое письмо St.-Preux").  Казалось

бы, перед нами - одно и то же явление, но на самом деле

мы сталкиваемся с противоположными ситуациями, и Пушкин

отчетливо их разделяет.  Формально они отличаются  тем,

что  Германн переписывает письмо полностью.  Его личные

чувства не отражаются в его тексте  (Пушкин  специально

оговаривает,  что позже, когда в Германне заговорит ис-

тинная страсть,  его письма "уже не были  переведены  с

немецкого").  В "Метели" же Бурмин не повторяет заучен-

ного от первой до последней буквы текста,  а импровизи-

рует признание,  "воображаясь" героем "своих возлюблен-

ных творцов".                                          

   В первом случае Германн пишет на чужом для него язы-

ке и таким образом высказывает ложные чувства,  во вто-

ром случае герой выбирает возвышенный литературный язык

для   наиболее   точного  выражения  своих  возвышенных

чувств.                                                

   В конце драмы А.  Н. Островского "Лес" Несчастливцев

произносит  патетический монолог из драмы Шиллера "Раз-

бойники": "Люди, люди! Порождение крокодилов! Ваши сле-

зы - вода!  Ваши сердца - твердый булат! Поцелуи - кин-

жалы в грудь!" Присутствующий тут же светский герой Ми-

лонов  не опознает цитаты и собирается привлечь героя к

ответу за бунтарство.  Тогда Несчастливцев отвечает: "Я

чувствую  и говорю,  как Шиллер,  а ты - как подьячий!"

То,  что во времена Островского было уделом  людей  ис-

кусства, артистов, то в романтическую эпоху принадлежа-

ло  бытовому  дворянскому  сознанию.  Татьяна,  Онегин,

Ленский и другие литературные герои, так же, как и мно-

гочисленные герои  реальной  жизни,  воссоздавали  свое

сознание и строили свою личность,  "себе присвоя // Чу-

жой восторг, чужую грусть". Бытовые чувства возвышались

до уровня литературных образцов.                       

   Письмо Пушкина  к  Собаньской  -  яркий тому пример.

Тот,  кто скажет:  "Это самое страстное письмо из напи-

санных Пушкиным",  - будет прав.  Кто скажет: "Это одно

из самых литературных  писем  Пушкина",  -  тоже  будет

прав. Но тот, кто сделает вывод о неискренности письма,

- ошибется.                                            

   Позже Л. Толстой отождествит цитирование с неискрен-

ностью.  Л. Толстого будет занимать структура неискрен-

ней речи:  она для него всегда будет цитатна и  литера-

турно оформлена.  Ей противопоставляется непосредствен-

ность: "гае", "ты значит тае..." - как изъясняется Аким

из "Власти тьмы". Представление о том, что "мысль изре-

ченная есть ложь",  глубогю  свойственно  Толстому.  Но

эпоха XVIII - начала XIX века рассуждала иначе.  Истина

дается в возвышенных,  героических текстах,  в  словах,

жестах и поступках великих людей.  Человек приближается

к высокой истине, повторяя эти возвышенные образцы. Это

можно  сравнить с тем,  как герои французской революции

присваивали себе имена "славных" римлян,  стремясь сде-

латься живыми их воплощениями.                         

Генрих Гейне написал типично романтическое  стихотворе-

ние "N...":                                            

   Отбросить пора романтический штамп,

 Дурацкое наследие. Довольно я,

   как комедиант, С тобою ломал комедию.

   И я сыграл театральную смерть,

   От подлинной смерти падая.

   (Перевод мой. - Ю. Л.) 

                             

   Гейне воссоздал  типично   романтическую   ситуацию:

жизнь и литература перепутываются, меняясь местами, иг-

ра переходит в смерть.  Цитата превращается в подлинный

душевный вопль,  а подлинные страдания точнее всего пе-

редаются словами цитаты.                               

   Увидав в 1830 году Собаньску, Пушкин испытал и реци-

див угасшей было любви,  и жажду смелого,  решительного

поступка.  В этом смысле бегство без разрешения в  Крым

для того, чтобы упасть к ногам страстно любимой женщины

сомнительной репутации, или же женитьба на красивой де-

вочке без жизненного и светского опыта, без денег и да-

же,  кажется,  без любви к нему - оба эти поступка были

своего рода сюжетными синонимами: как прыжок с высоты в

темную воду,  они отрезали путь к прошлому  и  означали

начало чего-то совершенно нового, отчаянный риск, в ко-

тором Пушкин ставил на карту свое счастье и свою жизнь.

Оба поступка привлекали смелостью.                     

   Но эта  напряженная искренность выливается у Пушкина

в готовых литературных фразах,  и мы даже не можем ска-

зать,  что  чему предшествует.  Слова "счастье так мало

создано для меня" естественно вызывают в  памяти  слова

Евгения Онегина: "Но я не создан для блаженства". Можно

привести и другие параллели. Но дело даже не в них, а в

общем  параллелизме слов и формул,  которыми выражается

страстное чувство в жизни и в литературе.              

   Третий типический литературно-бытовой образ эпохи  -

женщина-героиня. Характерная его черта - включенность в

ситуацию противопоставления героизма женщины и духовной

слабости мужчины.  Начало такому изображению,  пожалуй,

положил А.  Н. Радищев, введя в свою поэму "Песнь исто-

рическая" (1795-1796) образ героической римлянки, собс-

твенным примером - самоубийством - ободряющей  ослабев-

шего мужа. Важно, что героическое самоубийство было для

Радищева проявлением гражданской добродетели: готовый к

гибели человек не боится уже власти тирана*. 
          

   Возможно, что внимание Радищева к этому эпизоду выз-

вано событием, прямо предшествовавшим написанию текста.

Последние  якобинцы - Жильбер Ромм и его единомышленни-

ки, ободряя друг друга, избежали казни, так как заколо-

лись одним кинжалом,  который они передавали друг другу

из рук в руки (датировку поэмы 1795-1796 гг. см.: Ради-

щев А. Н. Стихотворения. Л., 1975, с. 244-245).        

В "Песни исторической" поэт описывает  малоизвестный  в

русской  культуре эпизод из римской истории,  используя

его как предлог для развития собственных идей. В 42 го-

ду  н.  э.  за участие в борьбе против "тирана слаба" -

императора Клавдия - римлянин Цецина Пет был приговорен

к смертной казни.  Чтобы предотвратить бесчестье,  жена

Пета,  Ария, уговаривала его покончить жизнь самоубийс-

твом,  а  затем,  желая преодолеть его нерешительность,

первой пронзила себе грудь и передала  кинжал  мужу  со

словами: "Нет, не больно":                             

   Зри, жена ироиска духа                              

   Осужденному к злой смерти                           

   Милому рекла супругу,                               

   Да рукою своей твердой                              

   Предварит он казнь поносну,                         

   Но Пет медлит и робеет.                             

   И се Ария сталь остру                               

   В грудь свою вонзает смело:                         

   "Приими, мой Пет любезный,                          

   Нет, не больно..."                                  

   Пет, мужаясь,                                       

    Грудь пронзил и пал с супругой.                    

   С этим  же  связан и в позднейшей русской литературе

интерес к героической женщине:  Марфе Посаднице (Карам-

зин,  Ф. Иванов), Орлеанской Деве (Жуковский), вспомним

также соответствующие образы в поэзии  Лермонтова  и  в

прозе А. А. Бестужева-Марлинского.                     

   История культуры  обычно,  по  традиции  пишется  "с

мужской точки зрения".  XVIII век, однако, не умещается

в  эту традицию.  Между "мужским" и "женским" взглядами

существует отличие отнюдь не элементарно биологического

свойства.  Историк,  кладущий в основу источники, напи-

санные "с  мужской  позиции",  видит  перед  собой  мир

"взрослых" людей.  Исторические характеры он видит в их

результатах,  а не в процессе становления, и люди перед

его глазами - это цепь итогов,  как бы музей, в котором

неподвижные фигуры расставлены в хронологической после-

довательности.                                         

   "Женский взгляд" при упоминании имени человека преж-

де всего видит ребенка,  а затем уже - процесс его фор-

мирования. "Мужской взгляд" подчеркивает в человеке его

поступки, то, что он совершил;                         

   женский - то,  что он мог бы совершить,  но  утратил

или  совершил не полностью.  Мужской взгляд прославляет

сделанное,  женский - скорбит о несделанном.  Это остро

почувствовал Блок:                                     

   Вот о той звезде далекой,                           

   Мэри, спой,                                         

   Спой о жизни, одиноко                               

   Прожитой.                                           

   Спои о том, что не свершил он...21                  

   Таким образом,  женская  культура  -  это  не только

культура женщин. Это - особый взгляд на культуру, необ-

ходимый элемент ее многоголосия.                       

В неоконченном "Романе в письмах" Пушкин устами героини

рассуждает  о различии функций так называемых мужской и

женской культур.  Лиза высказывает в письме  к  подруге

мысли, вызванные чтением одного из романов ушедшего ве-

ка:  "Чтение Ричардсона дало мне повод к  размышлениям.

Какая  ужасная разница между идеалами бабушек и внучек.

Что есть общего между Ловласом и  Адольфом?  Между  тем

роль женщин не изменяется. Кларисса, за исключением це-

ремонных приседаний, все же походит на героиню новейших

романов. Потому ли, что способы нравиться в мужчине за-

висят от моды,  от минутного мнения...  а в женщинах  -

они основаны на чувстве и природе, которые вечны".     

   Интересно, однако, что взгляд, характеризуемый здесь

как "женский",  Пушкин в другом месте рассматривал  как

свой  собственный  и  этим обосновывал мысль о схожести

восприятия мира  женщинами,  сохранившими  естественные

вкусы,  и  поэтами.  Таким образом,  антитеза "мужского

взгляда" и "женского" у Пушкина заменяется  противопос-

тавлением исторического и вечного. Так называемый женс-

кий взгляд становится реализацией вечно  человеческого.

Показательно, что Пушкин здесь сближается с глубоко пе-

реживаемым им в это время Данте,  в "Божественной коме-

дии" которого сцены ада, густо пропитанные политической

злободневностью, даются в оценках Вергилия, а переход в

мир  вечных  ценностей требует другого судью:  Вергилия

сменяет Беатриче.                                      

   Женское образование в XVIII -

начале XIX века
      

   Вопрос о  месте  женщины в обществе неизменно связы-

вался с отношением к ее образованию.  Петровская  госу-

дарственность,  пронизанная духом учения,  государство,

царь которого писал:  "Аз есмь в чину учимых  и  учащих

меня  требую",  естественно  столкнулись  и с вопросами

женского образования.                                  

   Знание традиционно считалось  привилегией  мужчин  -

образование женщины обернулось проблемой ее места в об-

ществе, созданном мужчинами.                           

   Не только государственность, но и общественная жизнь

строилась как бы для мужчин: женщина, которая претендо-

вала на серьезное положение в сфере культуры, тем самым

присваивала себе часть "мужских ролей". Фактически весь

век был отмечен борьбой женщины за то,  чтобы, завоевав

право на место в культуре,  не потерять права быть жен-

щиной.                                                 

   На первых порах  инициатором  приобщения  женщины  к

просвещению стало государство.                         

   Еще с  начала  века,  в царствовании Петра I,  столь

важный в женской жизни вопрос,  как замужество,  неожи-

данно связался с образованием.  Петр специальным указом

предписал неграмотных дворянских  девушек,  которые  не

могут подписать хотя бы свою фамилию, - не вен-        

чать. Так возникает,  хотя пока что и  в  исключительно

своеобразной форме, проблема женского образования.     

   Мы уже  говорили,  что  не следует думать,  будто до

Петра женщины в России  были  неграмотными.  Когда  при

раскопках  в Новгороде были извлечены из земли берестя-

ные грамоты - нацарапанные на  бересте  записочки  XII,

XIII, XIV веков, - то стало ясно: эти записки (а многие

из них писались женщинами или им адресовались) предназ-

начались не для боярыни или монастырской игуменьи.  Со-

держание  их  бытовое,  отражающее  повседневную  жизнь

обычной семьи:  крестьянской,  купеческой.  Нет никаких

сомнений,  что среди новгородских  женщин  было  немало

грамотных.                                             

   Однако в  начале  XVIII  века вопрос грамотности был

поставлен совершенно по-новому.  И очень остро. Необхо-

димость женского образования и характер его стали пред-

метом споров и связались с общим пересмотром типа  жиз-

ни, типа быта.                                         

   Отношение самой женщины к грамоте,  книге, образова-

нию было еще очень напряженным.  Так,  известный мемуа-

рист  Андрей Болотов вспоминал о том,  как одна невеста

отказала ему, потому что он читал много книг и про него

поэтому "пустили разговор",  что он - колдун. Тогда Бо-

лотов принялся искать себе невесту с  помощью  свахи  и

выразил желание, чтобы его будущая жена была грамотной.

Сваха,  расхваливая невесту, ответила: "Вот - и читать,

и писать может, а коли мать прикажет, так и книги чита-

ет".                                                   

   Д. Фонвизин специально вводит в комедию  "Недоросль"

злободневную дискуссию о женском образовании и воспита-

нии. Стародум застает Софью за чтением книги, автор ко-

торой  -  популярный  в русских просветительских кругах

французский писатель Фенелон.  Это вызывает его сочувс-

твенную реплику:  "...читай ее, читай. Кто написал "Те-

лемака" (то есть Фенелон.  - Ю.  Л.),  тот пером  своим

нравов развращать не станет". В этой же комедии Проста-

кова возмущается:  Софья получила письмо и  сама  может

его прочесть! Для Простаковой это - падение нравов:    

   "Вот до чего дожили. К девушкам письма пишут! Девуш-

ки грамоте умеют!" Между тем почти за двадцать  лет  до

того,  как Фонвизин написал свою комедию, поэт А. Сума-

роков в сатирическом стихотворении "Другой хор ко прев-

ратному свету" нарисовал прекрасный образ совсем иного,

чем в России, мира:                                    

   Прилетела на берег синица                           

   Из-за полночного моря,                              

   Из-за холодна океяна.                               

   Спрашивали гостейку приезжу,                        

   За морем какие обряды.                              

   Синица отвечает:                                    

   Все там превратно на свете.                         

                                                       

В "превратном свете" не берут взяток; воеводы там чест-

ные, в судах судят по правде. Дворяне там учатся:      

   Все дворянски дети там во школах                    

   За морем того не болтают:                           

   Девушке-де разума не надо,                          

   Надобно ей личико да юбка,                          

   Надобны румяна да белилы.                           

   "За морем" учат и женщин:                           

   Учатся за морем и девки.                            

   Правда, завершается картина этого прекрасного,  уто-

пического мира несколько меланхолически:               

   Пьяные по улицам не ходят                           

    И людей на улицах не режут...                      

   Вот в  этом  "превратном"  мире и дворянские девушки

учатся...                                              

   Подлинный переворот в  педагогические  представления

русского  общества  XVIII века внесла мысль о необходи-

мости специфики женского образования.                  

   Мы привыкли к тому,  что прогрессивные направления в

педагогике связываются со стремлением к одинаковой пос-

тановке обучения мальчиков и девочек. Начиная с середи-

ны XIX века мысль о равенстве полов и, следовательно, о

единых для всех детей принципах воспитания стала своего

рода  знаменем демократической педагогики.  Однако "об-

щее" образование в XVIII веке практически было  образо-

ванием  мужским,  и идея приобщения девушек к "мужскому

образованию" всегда означала ограничение его доступнос-

ти  для  них.  Предполагалось,  что  могут  быть только

счастливые исключения - женщины  столь  одаренные,  что

способны  идти вровень с мужчинами.  Теперь же возникла

идея просвещения всех дворянских  женщин.  Решить  этот

вопрос  практически,  а не в абстрактно-идеальной форме

можно было, только выработав систему женского обучения.

Поэтому  сразу  же  встала  проблема учебных заведений.

Учебные заведения для девушек - такова была потребность

времени  - приняли двоякий характер:  появились частные

пансионы (о них пойдет речь ниже), но одновременно воз-

никла и государственная система образования.  Становле-

ние ее связано с  именем  известного  деятеля  культуры

XVIII века И. И. Бецкого. Бецкой был приближен к прави-

тельственным кругам и в целом отражал настроения Екате-

рины II.                                               

   Екатерина же хотела (или делала вид, что хочет) осу-

ществить далеко идущую образовательную  программу.  Она

носилась с широкими воспитательными проектами - с идеей

создания совершенно нового человека (!).  Для  будущего

человека нужны были и новые города - Ека-              

терина стремилась и к этому:  после пожара в Твери  она

проектировала  создать на ее месте совершенно новый го-

род.                                                   

   В итоге возникло то учебное заведение, которое потом

существовало  довольно долго и называлось по помещению,

где оно располагалось,  Смольным институтом,  а ученицы

его  -  смолянками.  Смольный  институт в Воскресенском

женском монастыре (в XVIII веке - на тогдашней  окраине

Петербурга)  был  задуман как учебное заведение с очень

широкой программой.  Предполагалось, что смолянки будут

обучаться  по  крайней мере двум языкам (кроме родного,

немецкому и французскому; позже в план внесли итальянс-

кий),  а также физике, математике, астрономии, танцам и

архитектуре.  Как обнаружилось впоследствии,  все это в

значительной степени осталось на бумаге.               

   Общая структура Смольного института была такова. Ос-

новную массу составляли девушки дворянского происхожде-

ния,  но  при Институте существовало "Училище для мало-

летних девушек"  недворянского  происхождения,  которых

готовили  для ролей будущих учительниц и воспитательниц

(позже оно было преобразовано в Александровский  инсти-

тут).  Эти две "половины" враждовали между собой. "Дво-

рянки" дразнили "мещанок",  и те не оставались в долгу.

В XIX веке девушки из "мещанской" половины писали "дво-

рянкам" в записочках, что им не мешало бы вьтучить бас-

ню Крылова "Гуси" о том,  что "наши предки Рим спасли",

"а вы, друзья, годны лишь на жаркое".                  

   Учиться в Смольном институте считалось  почетным,  и

среди  смолянок  попадались  девушки из очень богатых и

знатных семей.  Однако чаще институтки  происходили  из

семей не очень богатых, но сохранивших еще хорошие свя-

зи.  Там можно было встретить и дочерей героически  по-

гибших генералов, не сумевших обеспечить их будущее хо-

рошим приданым  (такие  назначения  в  институт  бывали

обычно  жестом  особой  царской милости),  и девушек из

знатных, но обедневших семей, и совсем не знатных деву-

шек,  чьи отцы,  однако,  заслужили покровительство при

дворе.  Состав смолянок в целом был пестрым, смешанным,

как позже - состав воспитанников Царскосельского лицея,

и обстановка - при всех глубоких отличиях - отчасти на-

поминала (по крайней мере, при Александре I) лицейскую.

Как и в лицее,  учащиеся, с одной стороны, принадлежали

к семьям средней знатности,  с другой - находились, как

и лицеисты, в непосредственной близости ко двору.      

   Обучение в Смольном институте  длилось  девять  лет.

Сюда  привозили  маленьких девочек пяти-шести лет,  и в

течение девяти лет они жили в институте, как правило не

видя,  или почти не видя, дома. Если родители, жившие в

Петербурге,  еще могли посещать своих дочерей  (хотя  и

эти посещения специально ограничивались), то небогатые,

особенно провинциальные институтки на годы были  разлу-

чены с родными.                                        

   Такая изоляция смолянок была частью продуманной сис-

темы.  В основу обучения  клался  принцип  замкнутости:

институток вполне осоз-                                

нанно отделяли от домашней атмосферы. Традиция эта вос-

ходила к И.  И.  Бецкому,  который стремился отгородить

воспитанниц от "испорченной" среды их родителей, вырас-

тив  из них "идеальных людей" по просветительской моде-

ли.                                                    

   Впрочем, эти философские мечты вскоре оказались  за-

бытыми. Изоляция девочек и девушек от родных потребова-

лась для совершенно иной цели: из смолянок делали прид-

ворные  игрушки.  Они  стали  обязательными участницами

дворцовых балов. Все их мечты, надежды, помышления фор-

мировались  придворной  атмосферой.  Императрица  знала

всех учениц,  а впоследствии Александр I  и  Николай  I

очень любили посещать этот "девишник".  Однако, по сути

дела,  после окончания института любимые  игрушки  мало

кого  интересовали.  Правда,  из  одних смолянок делали

фрейлин,  другие превращались в светских невест; но не-

редко  окончившие Смольный институт бедные девушки ста-

новились чиновницами,  воспитательницами или учительни-

цами в женских учебных заведениях, а то и просто прижи-

валками.                                               

   Девять лет обучения разделялись на три ступени. Уче-

ние  на первой ступени длилось три года.  Учениц низшей

ступени называли "кофейницами": они носили платьица ко-

фейного цвета с белыми коленкоровыми передниками.  Жили

они в дортуарах по девять человек;  в  каждом  дортуаре

проживала  также приставленная к ним дама.  Кроме того,

имелась также классная дама - надзор был строгий, почти

монастырский.  Средняя  группа  - "голубые" - славилась

своей отчаянностью.  "Голубые"  всегда  безобразничали,

дразнили  учительниц,  не делали уроков.  Это - девочки

переходного возраста, и сладу с ними не было никакого. 

   Девочек старшей группы называли "белые", хотя на за-

нятиях они носили зеленые платья.  Белые платья - баль-

ные.  Этим девушкам разрешалось уже в институте устраи-

вать балы,  где они танцевали "шероч-ка с машерочкой" и

- только в особых случаях - с ограниченным числом прид-

ворных  кавалеров  (на такие "балы" приезжали и великие

князья).                                               

   Обучение в Смольном институте,  несмотря на  широкие

замыслы, было поверхностным. Исключение составляли лишь

языки.  Здесь требования  продолжали  оставаться  очень

серьезными,   и  воспитанницы  действительно  достигали

больших успехов.  Из остальных  же  предметов  значение

фактически  придавалось только танцам и рукоделию.  Что

же касалось изучения всех других наук, столь пышно объ-

явленного  в программе,  то оно было весьма неглубоким.

Физика сводилась к забавным фокусам, математика - к са-

мым элементарным знаниям. Только литературу преподавали

немного лучше, особенно в XIX веке, в пушкинскую эпоху,

когда  профессорами  в  Смольном институте стали А.  В.

Ни-китенко, известный литератор и цензор, и П. А. Плет-

нев - приятель Пушкина, которому поэт посвятил "Евгения

Онегина".                                              

Плетнев не был значительным литератором.  Однако, тесно

связанный с пушкинским кругом (например, в течение ряда

лет  являясь издателем Пушкина и заботливо руководя де-

нежными делами поэта), Плетнев находился в центре лите-

ратурной  жизни  эпохи.  Составляя  программу  занятий,

Плетнев смело ввел в нее творчество  Пушкина,  а  также

ряда других молодых поэтов*.                           

   Плетнев читал институткам "Евгения Онегина", а деви-

цы краснели,  слушая такие строки: "Но панталоны, фрак,

жилет,  / / Всех этих слов на русском нет". Они говори-

ли:  "Какой ваш Пушкин эн де са",  то есть - непристой-

ный:  слово "панталоны" вызывало у них ассоциации с де-

талями женского белья.                                 

   Отношение смолянок к занятиям во многом зависело  от

положения их семей.  Девушки победнее учились, как пра-

вило,  очень прилежно,  потому что институтки, занявшие

первое,  второе  и  третье места,  получали при выпуске

"шифр" (так назывался украшенный  бриллиантами  вензель

императрицы).  Смолянки,  окончившие с шифром (особенно

хорошенькие девушки), могли надеяться стать фрейлинами,

а  это для бедной девушки было,  конечно,  очень важно.

Что же касается институток из семей знатных, то они хо-

тели,  окончив институт,  выйти замуж и только. Учились

они часто спустя рукава.                               

   Центральным событием институтской жизни был  публич-

ный экзамен,  на котором,  как правило,  присутствовали

члены царской семьи и сам император.  Здесь вопросы да-

вались заранее. Девушка получала накануне экзамена один

билет, который она и должна была выучить, чтобы назавт-

ра по нему ответить.  Правда, воспоминания свидетельст-

вуют,  что и этот показной экзамен вызывал у институток

достаточно волнений!                                   

   Праздничная сторона   жизни  смолянок,  связанная  с

придворными балами,  во многом была показной.  Впрочем,

характер  их  будней и праздников менялся в зависимости

от придворных веяний. При Екатерине дух института опре-

делялся вначале влиянием И.  И. Бецкого и его утопичес-

ких планов воспитания  "идеального  человека".  Так,  в

1770-е  годы  в институте с целью идеального воспитания

был создан любительский театр.  Воспитанницы ставили на

школьной  сцене  пьесы,  которые  демонстрировались  не

только внутри института, но и делались составной частью

придворных  празднеств.  Спектакли в Смольном институте

начались в 1771 году. В этом же году смолянки поставили

трагедию Вольтера "Заира"; на масленице 1772 года игра-

лась трагедия А. П. Сумарокова "Семира" и т. д. Сам Су-

мароков высоко оценил театральные усилия смолянок.
     

   Чтобы оценить  этот шаг довольно осторожного Плетне-

ва,  следует учесть,  что начиная с 1830-го года вокруг

оценки творчества Пушкина шла острая полемика и автори-

тет его был поколеблен даже в сознании наиболее близких

к нему поэтов (например, Е. Баратынского). В официозных

же кругах дискредитировать поэзию Пушкина  сделалось  в

эти годы своего рода обычаем.                          


К титульной странице

Вперед

Назад