Идеалу "пиров" демонстративно были противопоставлены

спартанские  по  духу  и подчеркнуто русские по составу

блюд "русские завтраки" у Рылеева, которые, как вспоми-

нает Бестужев, "были постоянно около второго или треть-

его часа пополудни и на которые обыкновенно  собирались

многие литераторы и члены нашего Общества.  Завтрак не-

изменно состоял:  из графина очищенного русского  вина,

нескольких коч-ней кислой капусты и ржаного хлеба". Эта

спартанская обстановка завтрака "гармонировала со всег-

дашнею наклонностию Рылеева - налагать печать руссициз-

ма на свою жизнь"147.  (Особенность эта получала  порой

довольно неожиданные проявления.  Так,  Рылеев, занимая

квартиру в доме Русско-Американской компании на  Мойке,

в самом аристократическом районе Петербурга,  содержал,

по воспоминаниям его слуги, во дворе дома... корову как

идеологический  факт  бытового опрощения.) М.  Бестужев

далек от иронии,  описывая  нам  литераторов,  которые,

"ходя взад и вперед с сигарами, закусывая пластовой ка-

пустой" (там же,  с.  54), критикуют туманный романтизм

Жуковского.  Однако это сочетание, в котором сигара от-

носится лишь к автоматизму привычки и свидетельствует о

глубокой европеизации реального быта,  а капуста предс-

тавляет собой идеологически весомый  знак,  характерно.

М.  Бестужев не видит здесь противоречия, поскольку си-

гара расположена на другом  поведенческом  уровне,  чем

капуста, она заметна лишь постороннему наблюдателю - то

есть нам.  Столь же характерно и то, что Рылеев, крити-

куя Жуковского за ложную народность,  не замечает коми-

ческой парадоксальности реальной обстановки,  в которой

произносится его речь.                                 

   Молодому человеку,  делящему  время  между  балами и

дружескими  попойками,  противопоставляется   анахорет,

проводящий время в кабинете.  Кабинетные занятия захва-

тывают даже военную молодежь, которая теперь скорее на-

поминает молодых ученых,  чем армейскую вольницу. Н. М.

Муравьев,  Пестель, Якушкин, Д. И. Завалишин, Батеньков

и десятки других молодых людей их круга учатся, слушают

приватные лекции, выписывают книги и журналы, чуждаются

дамского общества:                                     

   ...модный круг совсем теперь не в моде.             

   Мы, знаешь, милая, все нынче на свободе.            

    Не ездим в общества, не знаем наших дам.           

   Мы их оставили на жертву [старикам],              

Любезным баловням осьмнадцатого века.          

                                

   (Пушкин, VII, 246)                                  

                                                       

Профессоры! у них учился наш родня                     

   И вышел! хоть сейчас в аптеку, в подмастерьи.       

   От женщин бегает...                                 

   А. Грибоедов "Гope от ума"                          

   Д. И. Завалишин, который шестнадцати лет был опреде-

лен преподавателем астрономии  и  высшей  математики  в

Морской корпус,  только что блестяще им законченный,  а

восемнадцати отправился в ученое кругосветное путешест-

вие,  жаловался, что в Петербурге "вечные гости, вечные

карты и суета светской жизни.   бывало не  имею  ни

минуты свободной для своих дельных и любимых ученых за-

нятий"148.                                             

   Разночинец-интеллигент на рубеже XVIII и XIX  веков,

сознавая пропасть между теорией и реальностью,  мог за-

нять уклончивую позицию:                               

   ...носи личину в свете,                             

   А философом будь,                                   

   запершись в кабинете.                               

   Отшельничество декабриста сопровождалось  недвусмыс-

ленным  и открытым выражением презрения к обычному вре-

мяпровождению  дворянина.  Специальный  пункт  "Зеленой

книги" предписывал:  "Не расточать попусту время в мни-

мых удовольствиях большого света, но досуга от исполне-

ния  обязанностей посвящать полезным занятиям или бесе-

дам людей благомыслящих"150.  Становится возможным  тип

гусара-мудреца, отшельника и ученого - Чаадаева:       

   ...Увижу кабинет,                                   

   Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель            

   И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель.          

   {Пушкин, II, (1), 189)                              

   Времяпровождение Пушкина  и  Чаадаева состоит в том,

что они вместе читают ("...с Кавериным гулял*,  // Бра-

нил  Россию с Молоствовым,  // С моим Чедаевым читал").

Пушкин дает чрезвычайно точную гамму проявлений оппози-

ционных настроений в формах бытового поведения:        

   пиры -  "вольные разговоры" - чтения.  Это не только

вызывало подозрения правительства, но и раздражало тех,

для кого разгул и независимость оставались синонимами:
 

   Для понимания  разных социальных значений слова "гу-

лять" показательно то место из дневника В.  Ф. Раевско-

го,  в  котором  зафиксирован разговор с великим князем

Константином Павловичем.  В ответ на просьбу  Раевского

разрешить  ему гулять Константин сказал:  "Нет,  майор,

этого решительно невозможно!  Когда  оправдаетесь,  до-

вольно  будет  времени погулять".  Однако далее выясни-

лось,  что собеседники друг друга не поняли: "Да! Да! -

подхватил цесаревич.  - Вы хотите прогуливаться на воз-

духе для здоровья,  а я думал погулять,  т.  е. попиро-

вать. Это другое дело" (Литературное наследство. Т. 60,

кн.  1, с. 101). Константин считает разгул нормой воен-

ного  поведения (не случайно Пушкин называл его "роман-

тиком"), недопустимым лишь для арестанта. Для "спартан-

ца"  же  Раевского  глагол "гулять" может означать лишь

прогулку.                                              

Жомини да Жомини!

А об водке - ни полслова!151 

       

   Однако было  бы  крайне  ошибочно  представлять себе

члена тайных обществ как одиночку-домоседа. Приведенные

выше  характеристики означают лишь отказ от старых форм

единения людей в быту.  Более того, мысль о "совокупных

усилиях"  делается ведущей идеей декабристов и пронизы-

вает не только их теоретические представления, но и бы-

товое  поведение.  В ряде случаев она предшествует идее

политического  заговора  и   психологически   облегчает

вступление на путь конспирации. Д. И. Завалишин вспоми-

нал: "Когда я был еще в корпусе воспитанником (в корпу-

се Завалишин пробыл 1816-1819 годы; в Северное общество

вступил в 1824 году.  - Ю. Л.), то я не только наблюдал

внимательно все недостатки,  беспорядки и злоупотребле-

ния,  но и предлагал их всегда на обсуждение дельным из

моих  товарищей,  чтобы  соединенными силами разъяснить

причины их и обдумывать средства к устранению их"152.  

   Культ братства,  основанного  на  единстве  духовных

идеалов,  экзальтация  дружбы были в высшей мере свойс-

твенны декабристу, часто за счет других связей. Пламен-

ный  в дружбе Рылеев,  по беспристрастному воспоминанию

его наемного служителя  из  крепостных  Агапа  Иванова,

"казался холоден к семье,  не любил,  чтоб его отрывали

от занятий"153.                                        

   Слова Пушкина о декабристах:  "Братья, друзья, това-

рищи"  - исключительно точно характеризуют иерархию ин-

тимности в отношениях между людьми декабристского лаге-

ря.  И  если  круг "братьев" имел тенденцию сужаться до

конспиративного,  то на другом полюсе стояли "товарищи"

-  понятие,  легко расширяющееся до "молодежи",  "людей

просвещенных".  Однако и это предельно широкое  понятие

входило  для декабристов в еще более широкое культурное

"мы", а не "они". "Из нас, не молодых людей", - говорит

Чацкий.  "Места старших начальников (по флоту. - Ю. Л.)

были заняты тогда людьми ничтожными (особенно из англи-

чан)  или  нечестными,  что особенно резко выказывалось

при сравнении с даровитостью,  образованием и безуслов-

ной честностью нашего поколения", - писал Завалишин 154

(курсив мой. - Ю. Л.).                                 

   Итак, декабристы требовали от молодежи  героического

поведения.  Однако  сам этот героический идеал мог дво-

иться,  принимая (чаще всего) облик рылеевского револю-

ционного аскетизма,  но также и пушкинской "жизни,  ль-

ющей через край".  В последнем случае интересный пример

дает  история  масонской ложи "Овидий",  членом которой

был Пушкин.                                            

   О ложе "Овидий" мы знаем очень мало: вскоре после ее

организации масонство в России было запрещено и все ло-

жи распущены.  Реальным напоминанием о ложе служат лишь

альбомы пушкинских рукописей.  Как известно, после лик-

видации масонства от  ложи  "Овидий"  остались  толстые

папки  неисписанной  бумаги,  и Пушкин долгое время ис-

пользовал их для творческих  черновиков.  Так  возникли

знаменитые  пушкинские "масонские тетради",  хорошо из-

вестные всем, кто работал с рукописями Пушкина.        

   Однако интересные свидетельства  об  этом  масонском

ордене все-таки можно найти.  Главнейшие из них принад-

лежат Пушкину. После восстания декабристов Пушкин, ожи-

дая,  что преследования коснутся и его, специально пре-

дупредил Жуковского не брать его на поруки,  видимо по-

лагая,  что  в  этом случае репрессии могут распростра-

ниться и на Жуковского.  В письме Пушкин перечислил об-

винения,  которые могут быть ему предъявлены. Среди них

первым он назвал то, что был членом ложи "Овидий", счи-

тая,  что  именно  эта ложа вызвала всеобщее запрещение

масонства в России.  В этом Пушкин,  возможно, ошибался

(после закрытия ложи запрещение коснулось только Бесса-

рабии;  общие репрессии против масонов произошли  через

год - в 1822 году), однако и в таком случае мнение Пуш-

кина весьма характерно.  Попытаемся  собрать  сведения,

которыми мы располагаем.                               

   Прежде всего, не может не показаться странным назва-

ние ложи.  Обычно названиями масонских лож были  имена,

предметы или общие понятия, имеющие мистико-символичес-

кий характер и не противоречащие христианским религиоз-

ным представлениям. Имя Овидия ни одного из этих требо-

ваний не удовлетворяет.  Следует  заметить,  что  среди

названий  русских  масонских  организаций  мы  не можем

вспомнить ни одного, которое напоминало бы это странное

наименование.                                          

   Зато в "суетной" политической поэзии русского роман-

тизма имя Овидия в эти годы повторяется достаточно час-

то, - опять-таки, в первую очередь, у Пушкина. Овидий в

пушкинской лирике - жертва тирании.  Как чувствительная

жертва  деспотизма,  Овидий выведен в "Цыганах".  Образ

Овидия тревожил Пушкина и в Кишиневе.  Однако характер-

но, что в романтическом образе римского поэта-изгнанни-

ка у Пушкина всегда проступает тень упрека:  Овидий уп-

рекается в отсутствии гражданского мужества. Лирическое

"я" Пушкина противопоставлено Овидию:  "Суровый  славя-

нин,  я слез не проливал".  Название ложи именем Овидия

может быть истолковано как призыв не  возлагать  надежд

на Августа.                                            

   Как уже говорилось, в вопросе о "работах" ложи оста-

ется много неясностей.  Все, что касалось ее, было тща-

тельно скрыто. Ни М. Орлов, ни В. Раевский не упоминают

о ней. Вопрос об участии генерала П. С. Пущина в декаб-

ристском движении не рассматривался совсем.  Исследова-

тели поверили на слово показанию Орлова, который предс-

тавил  Пущина случайным и совсем не активным участником

движения,  хотя остается совершенно непонятным, как мог

в  этом  случае Пушкин,  хотя бы и в шуточном послании,

называть его "грядущим Квирогой"  -  именем  одного  из

вождей испанской революции? Необъяснимо и другое: поче-

му сам Пушкин придавал своему участию в ложе такое зна-

чение? В обширных исследованиях о кишиневско-декабрист-

ских связях Пушкина смысл  его  слов  о  ложе  "Овидий"

обойден. Не прокомментировано и его послание к Пущину. 

Действительно, ложа не привлекла внимания следствия. Но

в том, что разговоры о ней во время следствия не возни-

кали,  можно усмотреть одну из двух причин: либо Раевс-

кий и Орлов скрыли то,  что им было известно,  не желая

расширять область внимания следователей,  либо они и на

самом  деле  не  придавали  политическому значению ложи

"Овидий" особого смысла.  Ни одна из этих  возможностей

не снимает вопроса о сущности ложи.                    

   Ограниченность материалов  принуждает  к  предельной

осторожности. Однако представляется, что то, что в нау-

ке  называют  "кишиневским  кружком декабристов" и даже

"кишиневской ложей декабристов", скорее всего было дру-

жеской  группой  заговорщиков,  принадлежавших к разным

направлениям декабризма и вряд ли образовывавших единую

подпольную организацию. Вполне возможно допустить нали-

чие разных связей отдельных кишиневских  декабристов  с

политическими  центрами  движения.  Например,  обращает

внимание интерес,  проявленный в дальнейшем Пушкиным  к

М.  А. Дмитриеву-Мамонову. Вопрос этот привлек внимание

только Анны Андреевны Ахматовой,  высказавшей ряд очень

интересных предположений.  Мы лишены возможности решить

вопрос о том,  каковы именно были связи ложи  "Овидий":

следует ли их искать в кругах "Союза благоденствия",  в

замыслах Мих. Орлова или же в попытке Дмитриева-Мамоно-

ва  организовать  в  Кишиневе  собственный  независимый

центр.  Вопрос этот,  возможно, никогда не будет решен,

но  это  еще не основание забывать о его существовании.

Уже то,  что ложа "Овидий" - единственная  организация,

связанная  с  тайным  обществом,  в которую был допущен

Пушкин,  должно обеспечить ей внимание историка. Вместе

с тем следует помнить,  что участие в ложе уже в 1820-х

годах привлекло внимание именно к  политической  актив-

ности Пушкина.  Это отразилось в недовольном тоне пись-

менного вопроса кн.  П.  И.  Волконского генералу И. Н.

Инзову:  "Почему не обратили вы внимания на занятия его

[Пушкина] по масонским ложам?" Князь Волконский - чело-

век  придворный,  абсолютно лишенный собственных планов

действий, охарактеризованный К. Рылеевым и Ал. Бестуже-

вым словами:                                           

   Князь Волконский баба,

Начальником Штаба...155 - 

   

   конечно, задал  этот  вопрос не по своей инициативе.

Бесспорно, он лишь повторял слова императора (а возмож-

но,  и  просто переделал раздраженный вопрос Александра

I,  почему Инзов не обратил внимания на связь Пушкина с

масонами).  Интонации  раздраженного голоса императора,

который прекрасно знал и о масонских симпатиях  Инзова,

и о его отечески-покровительственном отношении к Пушки-

ну,  слышатся в этой фразе.  В. И. Семевский был безус-

ловно прав, когда писал:                               

   "Уже одного имени В.  Ф. Раевского достаточно, чтобы

быть уверенным, что в ложе "Овидия" разговаривали не об

одной благотворительности"156.                         

Однако наиболее интересный материал о ложе "Овидий" да-

ет пушкинская поэзия,  непосредственно с ней связанная.

Характерно послание Пушкина из Кишинева в Каменку к  В.

Давыдову. Стихотворение представляет собой конспиратив-

ный текст,  но сам принцип конспирации специфичен. Пуш-

кин  описывает  реальные  события из жизни кишиневского

общества, но для посвященного сами эти события - услов-

ные знаки,  подлежащие расшифровке.  Так,  значительное

место в начале стихотворения отведено двум  волновавшим

южан  событиям:  женитьбе М.  Орлова и его политическим

планам.                                                

   Генерал Орлов занимал в тайном  движении  совершенно

особое место. Опытный и решительный военный, он, единс-

твенный из всех заговорщиков,  имел в подчинении реаль-

ную военную силу - дивизию,  солдаты которой были энту-

зиастически привязаны к своему генералу.  Орлов, готовя

дивизию к восстанию,  зашел уже очень далеко,  и смелый

характер его действий привлек внимание начальства.  Под

угрозой  близкого ареста Орлов выдвинул предложение не-

медленных решительных действий, стремясь начать восста-

ние до того, как у него отнимут дивизию. Однако главари

южного декабризма не поддержали этого плана:           

   ни они,  ни декабристский Север не были еще готовы к

восстанию.  В планах М. Орлова декабристам виделось от-

ражение его авантюризма,  его "наполеоновских" замашек.

Вместе  с тем в момент создания пушкинского стихотворе-

ния Орлов - все еще  командир  дивизии  -  был  слишком

большой  силой,  чтобы от него можно было просто отмах-

нуться.  В этой атмосфере неопределенности,  сомнений и

надежд и написано послание Давыдову.                   

   Поэтический рассказ  строится как серия намеков "для

понимающих".  При этом ситуация узкодоверительного раз-

говора с друзьями создается тем, что политические наме-

ки перемешиваются в стихотворении с не совсем  пристой-

ными  рассуждениями  о женитьбе Орлова,  видимо активно

обсуждавшейся в дружеском  кругу.  Стилистически  этому

соответствует  игра  двойными смыслами:  неудобными для

печати, с одной стороны, и конспиративными намеками - с

другой.  Двум злободневным событиям жизни Орлова придан

единый многозначный образ - призыва солдата в армию:   

   ...Меж тем как генерал Орлов -

 Обритый рекрут  Гименея, -

 Священной страстью пламенея,

   Под меру подойти готов... 

   (Пушкин, II, 178)

   Шуточная форма  стихотворения для современного чита-

теля,  проникшего в скрытый политический смысл  текста,

может показаться данью конспирации: политически злобод-

невное содержание Пушкин вынужден маскировать ироничес-

кими интонациями,  а задача историка - "снять" этот шу-

точный тон и обнаружить серьезное политическое содержа-

ние. Это не совсем так.                                

Декабристский бытовой тон включал набор  стилистических

возможностей. Стиль, характерный, например, для Н. Тур-

генева или Рылеева,  - перенесенный из искусства  стиль

высокой  гражданской патетики.  Чувство комизма,  шутка

были такому стилю чужды.  Не случайно, когда Рылеев на-

чал  писать  агитационные  сатиры,  они  получались  не

очень-то смешными.  Однако комизм не был монополией ли-

беральных арзамасцев или склонного к шуткам Жуковского:

язвительная насмешка Чацкого сохранила для нас еще одну

важную интонацию декабриста.                           

   Стиль пушкинского  послания  -  сочетание "высокого"

содержания с бытовым,  патетики с иронией -  совершенно

невозможен для декабристской поэзии от В.  Ф. Раевского

до Рылеева, но достаточно близок к "Зеленой лампе". Об-

разцом  этого  стиля  можно  считать послание к Пущину,

также связанному с ложей "Овидий":                     

   В дыму, в крови, сквозь тучи стрел

 Теперь твоя дорога; 

   Но ты предвидишь свои удел,

Грядущий наш Квирога.

 И скоро, скоро смолкнет брань

   Средь рабского народа,

    Ты молоток возьмешь во длань

    И воззовешь, свобода! 

Хвалю тебя, о верный брат! 

   О каменщик почтенный! 

   О Кишинев, о темный град!

   Ликуй, им просвещенный.

   Послание раскрывает совершенно необычный облик заня-

тий ложи "Овидий".  Первая строфа прекрасно вписывается

в стилистику декабристской поэзии. И упоминание насиль-

ственной революции (образы крови и стрел), и имя одного

из вождей испанской революции связывают текст с злобод-

невными  политическими  проблемами.  Создается  двойная

"тайная" образность:  провинциальный  Кишинев  (сравним

Кронштадт,  куда  Рылеев предполагал отступить в случае

неудачи в Петербурге) осмысляется сквозь образ  испанс-

кого  армейского центра,  расположенного на крайнем юге

Пиренейского полуострова: поднятая на периферийной гра-

нице  революция победоносно шествует к своему "пределу"

- в столицу (столицей  для  декабриста  неизменно  была

Москва,  и победа мыслилась как ее завоевание). Продви-

жение от Кишинева к Кронштадту или к Москве  -  русский

вариант продвижения Риего и Квироги в Мадрид,  а в ко-

нечном итоге - осуществление  неудачной  попытки  Брута

захватить  Рим.  Образность,  стоящая за первой строфой

стихотворения,  как и ее стилистика,  носит революцион-

но-патетический характер.                              

   Во вторую строфу вторгается совершенно, казалось бы,

неуместная масонская образность ("молоток"), развитая в

заключительной  третьей  строфе  ("брат",  "каменщик").

Свобода для "рабского народа" завоевывается  с  помощью

масонского ритуального жеста и совершенно несовместимо-

го с масонством политического лозунга  ("И  возгласишь:

свобода"). Напомним, что политические интересы были ка-

тегорически запрещены масонству как занятия, искажающие

самую цель ордена.  В свое время Н. И. Новиков, мучимый

сомнениями,  обратился к известному теоретику масонства

с вопросом: как можно отличить истинных масонов от лож-

ных.  Ответ: если в занятиях ложи обнаружится хоть след

политики,  то это мнимое масонство.  Противопоставление

нравственности и политики характеризовало масонство и в

декабристскую  эпоху.  Следствием было то,  что по мере

созревания политического декабризма разрыв с масонством

делался неизбежным. Даже попытки использовать масонскую

структуру для конспиративной тактики оказались  неудач-

ными: масонские одежды рвались и расползались на плечах

политического общества.  Тем более странным кажется то,

что  мы узнаем о последней легальной ложе александровс-

кой эпохи.                                             

   Парадоксальное сочетание масонского "молотка" и  по-

литического призыва к свободе, комизм которого был оче-

виден для привычных к  масонским  текстам  декабристов,

завершалось строфой, открыто иронизирующей над попыткой

одеть декабристское содержание в масонские одежды. Ясно

ощутимая аудиторией масонская терминология (образ "тем-

ного града", "просвещенного" светом "братьев"-"каменщи-

ков")  комически  контрастировала  с  образной системой

первой строфы.  Масонская лексика дается  с  отчетливой

иронической интонацией. А типичный для кишиневских пос-

ланий  Пушкина  резкий  стилевой  контраст  революцион-

но-гражданской  патетики и вступающей с ней в игру иро-

нии  воспроизводит  пушкинское  восприятие  самой  ложи

"Овидий" - ее сущности и ее оформления.                

   Еще интереснее  не получившее до сих пор отчетливого

истолкования стихотворение "Вакхическая песня".  Интуи-

тивное читательское чувство подсказывает важность этого

произведения - бесспорно,  одного из лучших в поэтичес-

ком наследии Пушкина.  Между тем смысл его остается не-

достаточно проясненным.  В литературе, посвященной сти-

хотворению,  следует отметить статью Мурьянова .  Автор

истолковывает "Вакхическую песню"  как  ритуальный  ма-

сонский  текст,  произносимый  перед  началом орденской

трапезы.  Действительно, при чтении стихотворения у чи-

тателя возникают образы, связанные с масонством и напо-

минающие о нем.  В  этом  смысле  сближение  "Песни"  с

вступлением  Пушкина в масонскую ложу "Овидий" справед-

ливо. Однако общее истолкование "Вакхической песни" как

ритуальной  масонской  поэзии представляется совершенно

неприемлемым.                                          

   Первые же строки стихотворения обращают нас к образ-

ности, решительно исключающей возможности ее масонского

истолкования. Упоминания античной вакханалии и бокалов,

поднятых за здравие возлюбленных,  отсекают всякую воз-

можность понимания текста как масонского.  Провозглаше-

ние на масонском ритуальном ужине тоста:               

   Да здравствуют нежные девы                          

   И юные жены, любившие нас! -                        

   как и  называние ритуального гимна "вакхальными при-

певами" - в равной мере невозможны.  В масонской поэзии

могли встречаться квазилюбовные образы и сюжеты, но они

носили мистико-аллегорический характер. В пушкинском же

гимне  поэтика  мистических аллегорий полностью отсутс-

твует.  Сам образ вакханалии ведет к античной символике

и  полностью  несовместим с ориентированным на библеизм

масонским ритуалом.                                    

   Вместе с тем "вакханалия" понимается здесь не в  по-

верхностном  псевдо античном смысле,  а в ее подлинном,

высоком значении - пира, на котором Радость возвышается

до уровня культа.  Это не демоническая радость романти-

ка,  а светлая, всепроникающая, объединяющая человека с

космосом радость культуры греков.  Композиция стихотво-

рения - последовательное восхождение от поэтизации  че-

ловеческого  счастья к всеобщему благу человечества как

высокому просветительскому культу.                     

   Первая строфа "Песни" говорит о счастье, которое да-

ется человеку любовью к "девам" и "женам".  Эта высокая

поэтизация любви как всеобщего закона резко  отличается

от героического аскетизма Рылеева ("Любовь никак нейдет

на ум,  // Увы, моя отчизна страждет"). Следующий образ

-  поднятые  бокалы  с опущенными в них "заветными" (то

есть тайными) "кольцами".  Тост этот вслух не  произно-

сится.  Значение его двояко: так пьют за здравие тайных

возлюбленных, но так же пьют и за здоровье тех, чье имя

закрыто  конспирацией.  В  послании  к  Давыдову Пушкин

вспоминает тосты, при которых                          

   И за здоровье тех и той                             

   До дна, до капли выпивали!..                        

   Но те в Неаполе шалят,                              

   А та едва ли там воскреснет...                      

   Речь идет о секретном тосте в  честь  карбонариев  и

свободы.  В  нем едины тайная любовь и тайная политика.

Это характерно для Пушкина:                            

   Любовь и тайная Свобода                             

    Внушали сердцу гимн простой, -                     

   где личное чувство любви нераздельно слито с патрио-

тическим чувством народа:                              

   И неподкупный голос мой                             

    Был эхо русского народа.                           

   В следующих  строках продолжается расширение образа:

любовь становится космическим чувством. Она сливается с

истиной и солнцем,  и ей противостоят ложь и тьма. Гас-

нущая свеча и свет восходящего солнца -  образы  ложной

истины, порождения рабского мира, и бессмертного солнца

ума. Таким образом, в гимне, который Пушкин написал для

"Овидия",  его "масонство" - это союз мудрецов и свобо-

долюбцев,  утверждающих  гармонию  свободы  и   личного

счастья  с мировым порядком.  Конечно,  такой просвети-

тельский идеал уже утратил                             

   связь с масонством,  но органически связан  с  расп-

ространенным в просветительских кругах представлением о

всемирном братстве просвещенных мудрецов как  о  некоем

"новом рыцарстве". Например, прямое отождествление сво-

бодолюбивого просвещения с рыцарством находим в "Горной

идиллии" Г. Гейне. Истолкование декабристского движения

как рыцарства свободы характерно для  Дмитриева-Мамоно-

ва, одного из создателей декабристской организации "Ор-

ден Русских Рыцарей", сочинения которого попадали в Ки-

шинев через М. Орлова. Факт наличия их в бумагах В. Ра-

евского подтвержден документально.  Можно предположить,

что сама идея использования масонской ложи в подпольных

целях декабризма отражает влияние Дмитриева-Мамонова на

кишиневский кружок.  Правда,  вопрос о воздействии "ры-

царских" идей Дмитриева-Мамонова на кишиневский  кружок

остается неясным и,  видимо,  никогда не будет выяснен.

Следствие по делу декабристов  обошло  этот  вопрос,  а

арест-заточение  и последующее безумие Мамонова оконча-

тельно подвели под ним черту.  Однако выше уже упомина-

лось о - фактически до сих пор не объясненном - интере-

се Пушкина к Дмитриеву-Мамонову в конце 1820-х годов  -

в период, когда имя его было прочно забыто. Образ Мамо-

нова явно тревожил воображение поэта, и фигура его нео-

жиданно  возникает  в  различных пушкинских сочинениях.

Так, Пушкин счел необходимым упомянуть его патриотичес-

кое  поведение в 1812 году в неоконченной повести "Рос-

лавлев". Как показала Анна Ахматова, тень Дмитриева-Ма-

монова вставала в воображении Пушкина,  импровизировав-

шего роман о влюбленном бесе158.  Это  свидетельствует,

что  имя  Мамонова  так и осталось для поэта окруженным

ореолом таинственности - как и  тайный  "Орден  Русских

Рыцарей" и, по-видимому, практически не успевший реали-

зоваться  замысел  "работ"  ложи  "Овидий".  Существует

предположение,  что  стихотворение  Пушкина "Не дай мне

Бог сойти с ума..." (1833) навеяно не только  впечатле-

ниями от посещения сошедшего с ума Батюшкова,  но и па-

мятью о Дмитриеве-Мамонове.                            

   Предложенное понимание "Вакхической песни" позволяет

реконструировать и то,  каким Пушкину представлялось ее

бытование. Тайный текст, конечно, не предназначался для

печати.  Трудно  представить себе его и предназначенным

для масонских альбомов.  Стихотворение,  в первую  оче-

редь,  явно  ориентировано  на устное исполнение ("пес-

ня").  Можно предположить, что оно связывалось с особым

ритуалом: его, очевидно, должны были провозглашать (как

это имело место в праздничных ритуалах масонов)  в  мо-

мент окончания ночи и солнечного восхода. Такие выраже-

ния, как "эта лампада", неотделимы от жеста: "Вакхичес-

кая песня" имеет ритуальный характер. Это ритуал посвя-

щения воинов Разума и Свободы и в таком смысле  -  уни-

кальный  документ внутренней идейно-эмоциональной жизни

декабризма и декабристского поведения.                 

   Агитационность декабристской поэзии неотделима от ее

прямой связи с поведением.  Поведением тех,  кто читает

стихи,  и тех,  кто их  слушает.  Даже  распространяясь

письменно - печатно или рукописно - эта поэзия не живет

в графических формах.  "Свой  дух  воспламеню  жестоким

Ювеналом",  - писал Пушкин. Поэзия "воспламеняет дух" и

живет в действии.  И если мы представим переживание лю-

дей, завершающих ночные политические беседы и споры ри-

туальным празднеством свободы при  восходе  солнца,  то

окажемся  в  том мире высокого энтузиазма,  который так

важен для понимания декабризма.                        

   Вся библиотека декабризма окажется для нас  тайником

без  ключа,  если мы вообразим дух тайного общества как

сумму рожденных им программ и  документов.  Изъятая  из

атмосферы энтузиазма, из жестов и поведения, декабрист-

ская литература превращается  в  лермонтовскую  морскую

царевну,  вытащенную  из  воды.  И  все движение теряет

жизнь и окраску, будучи превращено в последовательность

бумаг  и  формулировок (этим страдают сыгравшие большую

положительную роль в изучении декабризма работы  М.  В.

Нечкиной).  Для того чтобы понять декабризм, необходимо

вновь превратить формулы в поведение, увидеть жест, ус-

лышать интонацию.  Слова сохранились - исчезла атмосфе-

ра.  Но смысл слов будет нам до конца ясен лишь  в  том

случае, если возродить атмосферу.                      

   Как уже  говорилось,  революционеры следующих этапов

часто считали, что декабристы более говорили, чем дейс-

твовали. Однако понятие "действия" исторически изменчи-

во. Со своей точки зрения, декабристы были именно прак-

тиками. Их заседания - их "служение".                  

   Праздник всегда   связан  со  свободой.  Гвардейский

праздник противопоставлял себя службе.  В недрах декаб-

ристского  тайного общества началась,  но не успела за-

вершиться выработка своего праздника, противопоставляв-

шего  официальному  миру  "тайную  свободу",  а вседоз-

воленности либеральной "вольницы" - высокий  героичес-

кий  ритуал.  Пушкинское понимание праздника родственно

рылеевскому в высокой и героической стилистике,  но от-

личается от него ярко выраженной апологией радости. Та-

кого рода празднества,  по всей  вероятности,  получили

значительно меньшую реализацию. По крайней мере, до нас

не дошли сведения о них.  Но это не уменьшает их значе-

ния.                                                   

   Поведение дворянского  революционера  имело еще одну

важную особенность:  оно легко (вопреки идее  конспира-

ции)  переходило  в  другие типы дворянского поведения.

Необходимо учитывать, что не только мир политики прони-

кал в ткань человеческих отношений дворянских революци-

онеров. Для декабристов была характерна и противополож-

ная тенденция:  бытовые,  семейные,  человеческие связи

пронизывали толщу политических  организаций.  Если  для

последующих этапов общественного движения будут типичны

разрывы дружбы,  любви,  многолетних привязанностей  по

соображениям  идеологии и политики,  то для декабристов

характерно, что сама политическая организация облекает-

ся в формы непосредственно человеческой близости, друж-

бы, привязанности к человеку, а не только к его убежде-

ниям.  Все участники политической жизни были включены и

в какие-либо прочные внеполитические  связи.  Они  были

родственниками, однополчанами, товарищами по           

   учебным заведениям,  участвовали  в  одних сражениях

или просто оказывались светскими знакомыми.  Связи  эти

охватывали весь круг от царя и великих князей,  с кото-

рыми можно было встречаться и беседовать на  балах  или

прогулках,  до молодого заговорщика.  И это накладывало

на всю картину эпохи особый отпечаток.                 

   Ни в одном из политических  движений  России  мы  не

встретим такого количества родственных связей. Не гово-

ря уж о целом переплетении их в гнезде Муравьевых - Лу-

ниных или вокруг дома Раевских (М.  Орлов и С. Волконс-

кий женаты на дочерях генерала Н.  Н.  Раевского; В. Л.

Давыдов,  осужденный  по I разряду к вечной каторге,  -

двоюродный брат поэта - приходится генералу единоутроб-

ным братом), достаточно указать на четырех братьев Бес-

тужевых,  братьев Вадковских, братьев Бобрищевых-Пушки-

ных,  братьев Бодиско,  братьев Борисовых,  братьев Кю-

хельбекеров. Если же учесть связи свойства, двоюродного

и троюродного родства, соседства по имениям (что влекло

за собой общность воспоминаний  и  связывало  порой  не

меньше родственных уз),  то получится картина,  которой

мы не найдем  в  последующей  истории  освободительного

движения в России.                                     

   Не менее знаменательно,  что родственно-приятельские

отношения:                                             

   клубные, бальные,  полковые,  походные знакомства  -

связывали декабристов не только с друзьями, но и с про-

тивниками,  причем это противоречие  не  уничтожало  ни

тех, ни других связей.                                 

   Судьба братьев Михаила и Алексея Орловых,  первый из

которых был одним из  выдающихся  руководителей  декаб-

ристского движения,  а второй принял активное участие в

его подавлении и сделался впоследствии ближайшим другом

Николая I, в этом отношении знаменательна, но отнюдь не

единична.  Можно было бы напомнить пример М. Н. Муравь-

ева,  проделавшего путь от участника "Союза спасения" и

одного из авторов устава "Союза благоденствия" до  кро-

вавого  душителя польского восстания.  Однако неопреде-

ленность,  которую вносили дружеские и светские связи в

личные отношения политических врагов,  ярче проявляется

на рядовых примерах.  В день 14 декабря  1825  года  на

площади  рядом  с  Николаем  Павловичем  оказался  фли-

гель-адъютант Н. Д. Дурново. Поздно ночью именно Дурно-

во был послан арестовать Рылеева и выполнил это поруче-

ние. К этому времени он уже пользовался полными довери-

ем нового императора, который накануне поручал ему (ос-

тавшуюся нереализованной) опасную миссию переговоров  с

мятежным каре.  Через некоторое время именно Н. Д. Дур-

ново конвоировал М. Орлова в крепость.                 

   Казалось бы, вопрос предельно ясен: перед нами реак-

ционно настроенный служака,  с точки зрения декабристов

- враг. Но ознакомимся ближе с обликом этого человека*.

   Основным источником для суждений о Н. Д. Дурново яв-

ляется  его обширный дневник,  отрывки из которого были

опубликованы в "Вестнике общества  ревнителей  истории"

(вып. 1,1914) и в книге: Декабристы. (Зап. отдела руко-

писей Всесоюзной б-ки им.  В.  И.  Ленина Вып.  3.). М,

1939.  Однако опубликованная часть - лишь ничтожный от-

рывок огромного многотомного  дневника  на  французском

языке, хранящегося в ГБЛ.  
                            

   Н. Д.  Дурново  родился в 1792 году.  В 1810 году он

вступил в корпус колонновожатых. В 1811 году был произ-

веден  в  поручики свиты и состоял при начальнике штаба

князе Волконском.  Здесь Дурново вступил в  тайное  об-

щество,  о котором мы до сих пор знали лишь по упомина-

нию в мемуарах Н.  Н. Муравьева: "Членами общества были

также (кроме колонновожатого Гамбурга.  -Ю. Л.) офицеры

Дурново, Александр Щербинин, Вильдеман, Веллингсгаузен;

хотя я слышал о существовании сего общества, но не знал

в точности цели оного,  ибо члены, собираясь у Дурново,

таились  от других товарищей своих"159.  До сих пор это

свидетельство было единственным. Дневник Дурново добав-

ляет  к нему новые (цитируемые в русском переводе).  25

января 1812 года Дурново записал в своем дневнике: "Ми-

нул  год  с основания нашего общества,  названного "Ры-

царство" (Chevalerie). Пообедав у Демидова, я отправил-

ся в 9 ч.  в наше заседание,  состоявшееся у Отшельника

(Solitaire).  Продолжалось оно до 3 часов ночи. На этом

собрании  председательствовали  4  первоначальных рыца-

ря"160.                                                

   Из этой записки мы впервые узнаем точную дату  осно-

вания  общества,  его название,  любопытно напоминающее

нам "Русских Рыцарей" Мамонова и  Орлова,  и  некоторые

стороны его внутреннего ритуала. У общества был писаный

устав,  как это явствует из записи 25 января 1813 года:

"Сегодня два года как было основано наше Р[ьщарство]. Я

один из собратьев в Петербурге, все прочие просвещенные

(illustres) члены - на полях сражений, куда и я собира-

юсь возвратиться.  В этот вечер, однако, не было собра-

ния, как это предусмотрено уставом"161.                

   Накануне войны с Францией в 1812 году Дурново приез-

жает в Вильно и здесь особенно тесно сходится с  брать-

ями Муравьевыми,  которые его приглашают квартировать в

их доме. Особенно он сближается с Александром и Никола-

ем.  Вскоре к их кружку присоединяется Михаил Орлов,  с

которым Дурново был знаком и дружен еще  по  совместной

службе в Петербурге при кн. Волконском, а также С. Вол-

конский и Колошин. Вместе с Орловым он нападает на мис-

тицизм Александра Муравьева, и это рождает ожесточенные

споры.  Встречи, прогулки, беседы с Александром Муравь-

евым и Орловым заполняют все страницы дневника.  Приве-

дем лишь записи 21 и 22 июня: "Орлов вернулся с генера-

лом Балашовым.  Они ездили на конференции с Наполеоном.

Государь провел более часу в разговоре с Орловым. Гово-

рят,  он  очень доволен поведением последнего в неприя-

тельской армии.  Он весьма резко ответил маршалу Давус-

ту, который пытался задеть его своими речами". 22 июня:

   "То, что мы предвидели,  случилось - мой товарищ Ор-

лов,  адъютант князя Волконского и поручик кавалергард-

ского  полка,  назначен флигель-адъютантом.  Он во всех

отношениях заслужил этой чести" (там же, л. 56). В сви-

те Волконского,  вслед за императором,  Дурново и Орлов

вместе покидают армию и направляются в Москву.         

   Связи Дурново с декабристскими кругами,  видимо,  не

обрываются и в дальнейшем. По крайней мере, в его днев-

нике,  вообще подробно фиксирующем внешнюю сторону жиз-

ни,  но  явно  обходящем все опасные моменты (например,

сведений о "Рыцарстве", кроме процитированных, в нем не

встречается,  хотя общество явно имело заседания: часто

упоминаются беседы,  но не раскрывается их содержание и

проч.), вдруг встречаем такую запись, датируемую 20 ию-

ня 1817 года:  "Я спокойно прогуливался  в  моем  саду,

когда за мной прибыл фельдъегерь от Закревского.  Я по-

думал, что речь идет о путешествии в отдаленные области

России,  но потом был приятно изумлен, узнав, что импе-

ратор мне приказал наблюдать за порядком во  время  пе-

редвижения войск от заставы до Зимнего дворца" (там же,

3540, л. 10).                                          

   К сказанному можно добавить,  что после  14  декабря

Дурново,  видимо, уклонился от высочайших милостей, ко-

торые были щедро пролиты на всех,  кто  оказался  около

императора в роковой день.  Будучи еще с 1815 года фли-

гель-адъютантом  Александра  I*,  получив   за   походы

1812-1814  годов ряд русских,  прусских,  австрийских и

шведских орденов (Александр I сказал про него: "Дурново

-  храбрый офицер"),  он при Николае I занимал скромную

должность правителя канцелярии управляющего Генеральным

штабом. Но и тут он, видимо, чувствовал себя неуютно: в

1828 году он отпросился в действующую армию (при  пере-

воде  был  пожалован  в  генерал-майоры) и был убит при

штурме Шумлы162.                                       

   Следует ли после этого удивляться, что Дурново и Ор-

лов,  которых  судьба в 1825 году развела на противопо-

ложные полюсы, встретились не как политические враги, а

как  если не приятели,  то добрые знакомые и всю дорогу

до Петропавловской крепости проговорили  вполне  друже-

любно.                                                 

   Эта особенность  также  повлияла на поведение декаб-

ристов во  время  следствия.  Революционер  последующих

эпох  лично не знал тех,  с кем боролся,  и видел в них

политические силы,  а не людей. Это в значительной мере

способствовало  бескомпромиссной  ненависти.  Декабрист

даже в членах Следственной комиссии не  мог  не  видеть

людей,  знакомых ему по службе, светским и клубным свя-

зям.  Это были для него знакомые или начальники. Он мог

испытывать презрение к их старческой тупости, карьериз-

му, раболепию, но не мог видеть в них "тиранов", деспо-

тов,  достойных тацитовских обличении.  Говорить с ними

языком политической патетики было невозможно, и это де-

зориентировало арестантов.                             

   Поэзия декабристов  была  исторически в значительной

мере заслонена творчеством их гениальных  современников

- Жуковского,  Грибоедова и Пушкина.  Политические кон-

цепции декабристов устарели уже для поколения Белинско-

го  и  Герцена.  Но именно в создании совершенно нового

для России типа человека вклад их  в  русскую  культуру

оказался  непреходящим.  Своим приближением к норме,  к

идеалу он напоминает вклад Пушкина в русскую поэзию.   

   В справке, приложенной к публикации отдела рукописей

Библиотеки СССР им.  В.  И. Ленина, Дурново назван фли-

гель-адъютантом Николая I, но это явная ошибка (см.:   

   Декабристы. (Зап.  отдела рукописей Всесоюзной  б-ки

им. В. И. Ленина. Вып. 3.), с. 8.                      

Весь облик декабриста был неотделим  от  чувства  собс-

твенного достоинства. Оно базировалось на исключительно

развитом чувстве чести и на вере каждого из  участников

движения в то,  что он - великий человек. Поражает даже

некоторая наивность,  с которой Завалишин писал  о  тех

своих однокурсниках, которые, стремясь к чинам, бросили

серьезные теоретические занятия,  "а потому  почти  без

исключения обратились в простых людей"163.             

   Это заставляло  каждый  поступок  рассматривать  как

имеющий значение,  достойный памяти потомков,  внимания

историков, имеющий высший смысл. Отсюда, с одной сторо-

ны,  известная картинность или театрализованность быто-

вого поведения, о которой уже говорилось (сравним сцену

объяснения Рылеева с  матерью,  описанную  Н.  Бестуже-

вым)164.  Но с другой стороны,  отсюда же проистекала и

вера в значимость  любого  поступка  и,  следовательно,

исключительно высокая требовательность к нормам бытово-

го поведения.  Чувство  политической  значимости  всего

своего  поведения заменилось в Сибири,  в эпоху,  когда

историзм стал ведущей идеей времени, чувством значимос-

ти  исторической.  "Лунин  живет для истории",  - писал

Сутгоф Муханову.  Сам Лунин, сопоставляя себя с вельмо-

жей  Новосильцевым  (при известии о смерти последнего),

писал:  "Какая противоположность в наших  судьбах!  Для

одного - эшафот и история,  для другого - председатель-

ское кресло в Совете и адрес-календарь". Любопытно, что

в этой записи реальная судьба - эшафот, председательст-

во в Совете - выражение в том  сложном  знаке,  которым

для  Лунина  является человеческая жизнь (жизнь - имеет

значение).  Содержанием же является наличие или отсутс-

твие духовности,  которое, в свою очередь, символизиру-

ется в определенном тексте:  строке истории или строчке

в адрес-календаре.                                     

   Сопоставление поведения  декабристов с поэзией,  как

кажется, принадлежит не к красотам слога, а имеет серь-

езные основания.  Поэзия строит из бессознательной сти-

хии языка некоторый сознательный текст,  имеющий  более

сложное вторичное значение.  При этом значимым делается

все, даже то, что в системе собственно языка имело чис-

то формальный характер.                                

   Декабристы строили из бессознательной стихии бытово-

го поведения русского дворянина рубежа XVIII-XIX  веков

сознательную  систему  идеологически значимого бытового

поведения, законченного как текст и проникнутого высшим

смыслом.                                               

   Приведем лишь  один пример чисто художественного от-

ношения к материалу поведения.  В своей внешности чело-

век может изменить прическу,  походку,  позу... Поэтому

эти элементы  поведения,  являясь  результатом  выбора,

легко насыщаются значениями ("небрежная прическа", "ар-

тистическая прическа",  "прическа  а  1а  император"  и

проч.). Однако черты лица и рост альтернативы не имеют.

И если писатель, который может их дать своему герою та-

кими,  какими  ему угодно,  делает их носителями важных

значений,  в быту мы, как правило, семиотизируем не ли-

цо,  а его выражение,  не рост, а манеру держаться (ко-

нечно,  и константные элементы внешности воспринимаются

нами как определенные сигналы,  однако лишь при включе-

нии их в сложные паралингвистические системы). Тем бо-

лее  интересны  случаи,  когда  именно  природой данная

внешность истолковывается человеком как знак,  то  есть

когда  человек  подходит к себе самому как к некоторому

сообщению,  смысл которого ему самому же еще  предстоит

расшифровать  (то  есть  понять по своей внешности свое

предназначение в истории, судьбе человечества). Вот за-

пись священника Мысловского,  познакомившегося с Песте-

лем в крепости:  "Имел от роду более 33  лет,  среднего

роста,  лица белого и приятного с значительными чертами

или физиономиею;                                       

   быстр, решителен,  красноречив в высшей степени; ма-

тематик глубокий, тактик военный превосходный; увертка-

ми,  телодвижением, ростом, даже лицом очень походил на

Наполеона. И сие-то самое сходство с великим человеком,

всеми знавшими Пестеля единогласно  утвержденное,  было

причиною всех сумасбродств и самых преступлений".      

   Из воспоминаний   В.   Олениной:   "Сергей  Мур[авь-

ев]-Апостол не менее замечательная личность (чем Никита

Муравьев.  -Ю.  Л.),  имел  к  тому  же еще необычайное

сходство с Наполеоном I,  что, наверное, не мало разыг-

рывало его воображение"166.                            

   Достаточно сопоставить эти характеристики с тем, ка-

кую внешность Пушкин дал Германну, чтобы увидеть общий,

по существу, художественный принцип. Однако Пушкин при-

меняет этот принцип к построению художественного текста

и к вымышленному герою, а Пестель и С. Муравьев-Апостол

- к вполне реальным биографиям: своим собственным. Этот

подход  к своему поведению как сознательно творимому по

законам и образцам высоких текстов не приводил, однако,

к  эстетизации  категории  поведения в духе,  например,

"жизнетворчества" русских символистов XX века.  Поведе-

ние,  как  и  искусство,  для декабристов не было само-

целью, а являлось средством, внешним выражением высокой

духовной насыщенности "текста жизни" или текста искусс-

тва.                                                   

   Итак, нельзя не заметить связи между бытовым поведе-

нием декабристов и принципами романтического миросозер-

цания.  Однако следует иметь в виду, что высокая знако-

вость (картинность, театральность, литературность) каж-

додневного их поведения не превращалась в ходульность и

натянутую декламацию. Напротив - она поразительно соче-

талась с простотой и  искренностью.  По  характеристике

близко  знавшей с детства многих декабристов В.  Олени-

ной,  "Муравьевы в России  были  совершенное  семейство

Гракхов",  но она же отмечает, что Никита Муравьев "был

нервозно, болезненно застенчив". Если представить широ-

кую гамму характеров от детской простоты и застенчивос-

ти Рылеева до утонченной простоты аристократизма Чаада-

ева,  можно  убедиться в том,  что ходульность дешевого

театра не характеризовала декабристский идеал  бытового

поведения.                                             

   Причину этого можно видеть,  с одной стороны, в том,

что идеал бытового поведения декабристов,  в отличие от

базаровского поведения,  строился не как отказ от выра-

ботанных культурой норм бытового этикета,  а как усвое-

ние и переработка этих норм. Это было поведение, ориен-

тированное не на Природу,  а на Культуру. С другой сто-

роны, это поведение в основах своих оставалось дворянс-

ким.  Оно включало в себя требование хорошего  воспита-

ния.  А  подлинно  хорошее  воспитание культурной части

русского дворянства означало простоту в обращении и  то

отсутствие  чувства  социальной неполноценности и ущем-

ленное(tm),  которые психологически обосновывали  база-

ровские  замашки  разночинца.  С этим же была связана и

та, на первый взгляд, поразительная легкость, с которой

давалось ссыльным декабристам вхождение в народную сре-

ду,  - легкость, которая оказалась утраченной уже начи-

ная с Достоевского и петрашевцев.  Н.  А.  Белоголовый,

имевший возможность длительное время наблюдать ссыльных

декабристов взором ребенка из недворянской среды, отме-

тил эту черту:  "Старик Волконский - ему уже тогда было

больше 60 лет - слыл в Иркутске большим оригиналом. По-

пав в Сибирь,  он как-то резко  порвал  связь  с  своим

блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотли-

вого и практического хозяина и именно опростился, 

водил дружбу с крестьянами".  "Знавшие его горожане не-

мало шокировались,  когда,  проходя  в  воскресенье  от

обедни по базару,  видели,  как князь, примостившись на

облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками,

ведет живой разговор с обступившими его мужиками, завт-

ракая тут же вместе с ними краюхой серой пшеничной бул-

ки".  "В гостях у князя, - как вспоминает Н. А. Белого-

ловый,  - опять-таки чаще всего бывали мужички,  и полы

постоянно  носили  следы  грязных сапог.  В салоне жены

Волконский появлялся запачканный дегтем или с  клочками

сена на платье и в своей окладистой бороде,  надушенный

ароматами скотного двора или тому  подобными  салонными

запахами. Вообще в обществе он представлял оригинальное

явление, хотя был очень образован, говорил по-французс-

ки  как француз,  сильно грассируя,  был очень добр и с

нами,  детьми,  всегда мил и ласков".  Эта  способность

быть  без  наигранное(tm),  органически  и  естественно

"своим" и в светском салоне, и с крестьянами на базаре,

и с детьми составляет культурную специфику бытового по-

ведения декабриста,  родственную поэзии Пушкина и  сос-

тавляющую  одно из вершинных проявлений русской культу-

ры.                                                    

   Сказанное позволяет  затронуть  еще  одну  проблему:

вопрос о декабристской традиции в русской культуре чаще

всего рассматривается в чисто идеологическом плане. Од-

нако  у  этого  вопроса  есть и "человеческий" аспект -

традиция определенного типа поведения,  типа социальной

психологии.  Так,  например,  если вопрос о роли декаб-

ристской идеологической традиции применительно к Л.  Н.

Толстому  представляется  сложным  и нуждающимся в ряде

корректив,  то непосредственно человеческая преемствен-

ность,  традиция  историко-психологического  типа всего

комплекса культурного поведения здесь очевидна. Показа-

тельно,  что сам Л.  Н.  Толстой, говоря о декабристах,

различал понятия идей и личностей.  В  дневнике  Т.  Л.

Толстой-Сухотиной есть на этот счет исключительно инте-

ресная запись: "Репин все просит папа дать ему сюжет. 

 Вчера папа говорил,  что ему пришел в голову один

сюжет,  который,  впрочем, его не вполне удовлетворяет.

Это момент,  когда ведут декабристов на виселицы. Моло-

дой Бестужев-Рюмин увлекся Муравьевым-Апостолом -  ско-

рее личностью его,  чем идеями, - и все время шел с ним

заодно и только перед казнью ослабел,  заплакал,  и Му-

равьев обнял его, и они пошли вдвоем к виселице"167.   

   Трактовка Толстого очень интересна; мысль его посто-

янно привлечена к людям 14 декабря,  но именно в первую

очередь - к людям, которые ему ближе и роднее, чем идеи

декабризма.                                            

   В поведении человека,  как и в любом роде человечес-

кой  деятельности,  можно  выделить  пласты  "поэзии" и

"прозы".  Так, для Павла и Павловичей поэзия армейского

существования  состояла  в  параде,  а проза - в боевых

действиях.  "Император Николай, убежденный, что красота

есть  признак силы,  в своих поразительно дисциплиниро-

ванных и обученных войсках... добивался по преимуществу

безусловной  подчиненности  и  однообразия",  - писал в

своих мемуарах А. Фет168.                              

   Для Дениса Давыдова поэзия ассоциировалась не просто

с боем, а с иррегулярностью, устроенным беспорядком во-

оруженных поселян".  "Сие  исполненное  поэзии  поприще

требует романтического воображения, страсти к приключе-

ниям и не довольствуется сухою,  прозаическою  храброс-

тию.  - Это строфа Байрона!  - Пусть тот,  который,  не

страшась смерти,  страшится  ответственности,  остается

перед глазами начальников"169. Безоговорочное перенесе-

ние категорий поэтики на виды военной деятельности  по-

казательно.                                            

   Разграничение "поэтического" и "прозаического" в по-

ведении и поступках людей вообще характерно для интере-

сующей нас эпохи.  Так,  Вяземский,  осуждая Пушкина за

то,  что тот заставил Алеко ходить  с  медведем,  прямо

предпочел этому прозаическому занятию воровство:       

   "..лучше предоставить ему барышничать и цыганить ло-

шадьми.  В этом ремесле,  хотя и не совершенно безгреш-

ном,  но  есть  какое-то удальство,  и следственно поэ-

зия"170.  Область поэзии в действительности -  это  мир

"удальства".                                           

   Человек эпохи  Пушкина  и Вяземского в своем бытовом

поведении свободно перемещался из области прозы в сферу

поэзии и обратно. При этом, подобно тому, как в литера-

туре "считалась" только поэзия,  прозаическая сфера по-

ведения  как бы вычиталась при оценке человека,  ее как

бы не существовало.                                    

   Декабристы внесли в поведение человека единство,  но

не путем реабилитации жизненной прозы, а тем, что, про-

пуская жизнь через фильтры героических текстов,  просто

отменили то, что не подлежало занесению на скрижали ис-

тории.  Прозаическая ответственность перед начальниками

заменялась  ответственностью  перед  историей,  а страх

смерти - поэзией чести и свободы.  "Мы дышим свободою",

-  произнес  Рылеев 14 декабря на площади.  Перемещение

свободы из области идей и теорий в "дыхание" - в жизнь.

В этом суть и значение бытового поведения декабриста.  

Вместо заключения: 

  "Между двойною бездной..." 

         

   Рассмотренная нами область культуры  двойственна  по

своей  природе.  На  границе мира вещей,  погруженных в

практику,  и мира смыслов и значений она выступает  как

практическая  реальность  в  мире знаков или как знак в

мире практической реальности. Эта двойственность и сос-

тавляет ее специфику.                                  


К титульной странице

Вперед

Назад