Целый день ходил я как шальной,  избегая, елико воз-

можно,  делать  вопросы.  Вечером навестили меня братья

Ранцовы,  из коих старший был некогда моим товарищем  в

министерстве внутренних дел;  вид их показался мрачен и

угрюм.  Говоря о том о сем, "завтра понедельник, - ска-

зал я, - что-то привезет нам завтрашняя почта?" - "Нет,

- сказал мне младший Ранцов,  - не ждите ее, она уже не

придет" - и... объявил мне истину. Четвертинский не мог

скрыть ее от губернатора, а сей скромный человек сказал

ее  на  ухо двум или трем столь же скромным людям,  так

что к вечеру,  кроме меня,  почти весь город знал,  что

Москва сдана без бою"98.                               

   Известие о  падении Москвы лишь у немногих современ-

ников вызвало ту реакцию, которая подсказала И. Ковань-

ко "Солдатскую песнь":                                 

   Хоть Москва в руках Французов,                      

   Это, право, не беда! -                              

    Наш фельдмаршал князь Кутузов                      

    Их на смерть впустил туда.                         

   Не только  один  Вяземский  был охвачен пессимизмом.

Князь М. А. Дмитриев-Мамонов, не успевший к Бородинско-

му  сражению  сформировать свой полк,  присутствовал на

поле боя, оставив на время место формирования. Оставле-

ние Москвы не охладило Мамонова,  но избранный им в ко-

мандиры полка (Мамонов был назначен шефом созданной  им

части)  Б.  А.  Четвертинский  явно упал духом.  Вигель

вспоминает, как этот блестящий молодой офицер, отличав-

шийся  как  смелостью,  так и исключительной красотой*,

оставив формировавшийся полк,  явился вдруг в  Пензу  с

известиями  о  падении Москвы.  Тот же мемуарист рисует

выразительную картину реакции провинциального  дворянс-

кого общества на военные известия: "Всю осень, по край-

ней мере,  у нас в Пензе, в самых мелочах старались вы-

казывать патриотизм. Дамы отказались  
                 

   Особой красотой  отличались также сестры его Жаннета

и Мария. В первую был влюблен великий князь Константин,

порывавшийся на ней жениться, несмотря на запреты мате-

ри,  вторая - княгиня Нарышкина - была многолетней сим-

патией Александра I и родила от него дочь.
             

   от французского языка.  Многие из них почти все оде-

лись в сарафаны,  надели кокошники и повязки; поглядев-

шись в зеркало,  нашли, что наряд сей к ним очень прис-

тал,  и нескоро с ним расстались.  Что касается до нас,

мущин, то, во-первых, члены комитета, в коем я находил-

ся,  яко принадлежащие некоторым образом  к  ополчению,

получили право,  подобно ему, одеться в серые кафтаны и

привесить себе саблю; одних эполет им дано не было. Гу-

бернатор [кн. Ф. С. Голицын] не мог упустить случая по-

щеголять новым костюмом; он нарядился, не знаю, с чьего

дозволения, также в казацкое платье, только темно-зеле-

ного цвета с светло-зеленой выпушкой. Из губернских чи-

новников  и дворян все те,  которые желали ему угодить,

последовали его  примеру.  Слуг  своих  одел  он  также

по-казацки,  и двое из них,  вооруженные пиками, ездили

верхом перед его каретою"100.                          

   Военные события сблизили Москву и провинцию  России.

Московское население "выхлестнулось" на обширные прост-

ранства.  В конце войны, после ухода французов из Моск-

вы,  это породило обратное движение. Бенкендорф в своих

мемуарах рассказывает,  что Москва сразу же после ухода

французов оказалась заполненной толпами жителей.  Среди

них были и мародеры, и окрестные крестьяне, приезжавшие

с пустыми телегами, но имелось также значительное число

людей,  возвращающихся на пепелище. Город возрождался с

исключительной быстротой.                              

   Сближение города и провинции, столь ощутимое в Моск-

ве,  почти не сказалось на жизни Петербурга  этих  лет.

Более того,  занятие Москвы неприятелем отрезало многие

нити,  связывавшие Петербург со страной. Отправлявшиеся

в  столицу вынуждены были совершать долгие обходные пу-

ти. Известно, какую Одиссею пришлось вынести московским

актерам,  прежде  чем они добрались до столицы.  Однако

Петербург не был отделен от переживаний этого  времени.

Защищенный армией Витгенштейна,  в относительной безо-

пасности,  он гораздо меньше действовал,  чем Москва  и

провинция, но зато имел возможность осмыслять события в

некоторой исторической перспективе.  Именно здесь  воз-

никли  такие  эпохально  важные идеологические явления,

как независимый патриотический журнал "Сын  Отечества",

в  будущем  сделавшийся основным изданием первого этапа

декабристского движения.  Многие из первых ростков  де-

кабризма оформились именно здесь, в беседах вернувшихся

из военных походов офицеров.                           

   Декабрист в повседневной жизни 

                     

   Значение декабризма  в  истории русской общественной

мысли не исчерпывается теми его сторонами,  которые  до

сих пор привлекали внимание исследователей:  выработкой

общественно-политических программ и концепций,  размыш-

лениями о тактике революционной борьбы,  участием в ли-

тературной борьбе,  художественным и критическим  твор-

чеством.  К  этим  (и многим другим рассматривавшимся в

научной литературе) важным сторонам деятельности декаб-

ристов следует добавить еще одну, до сих пор остававшу-

юся в тени. Декабристы проявили значительную творческую

энергию  в создании особого типа русского человека,  по

своему поведению резко отличавшегося от того, что знала

вся  предшествующая русская история.  В этом смысле они

выступили как подлинные новаторы, и, быть может, именно

эта  сторона их деятельности оставила наиболее глубокий

след в русской культуре.  Специфическое, весьма необыч-

ное  в  дворянском  кругу поведение значительной группы

молодых людей, находившихся по своим талантам, характе-

рам,  происхождению, по своим личным и семейным связям,

служебным перспективам* и т.  д. в центре общественного

внимания,  оказало воздействие на целое поколение русс-

ких людей. Идейно-политиче- 
                           

   Большинство декабристов не занимало (да и  не  могло

занимать  по  своему  возрасту) Высоких государственных

постов. Однако значительное число участников декабрист-

ского движения принадлежало к кругу, который, безуслов-

но, открывал дорогу к таким постам в будущем.          

ское содержание  дворянской  революционности породило и

особые черты человеческого характера,  и особый тип по-

ведения, в том числе поведения повседневного, бытового.

Рассмотреть некоторые из его основных признаков - тако-

ва цель настоящей главы.                               

   Однако существовало  ли особое бытовое поведение де-

кабриста, позволявшее отличить его не только от реакци-

онеров и "гасильников"*,  но и от массы современных ему

либеральных и образованных дворян?  Изучение материалов

позволяет ответить на этот вопрос положительно.  Мы это

и сами ощущаем непосредственным чутьем культурных  пре-

емников. Так, еще не вдаваясь в чтение комментариев, мы

воспринимаем Чацкого как декабриста, хотя он не показан

нам на заседании "секретнейшего союза".  Мы видим его в

бытовом окружении, в московском барском доме. Несколько

фраз в монологах Чацкого, характеризующих его как врага

рабства и невежества,  конечно,  существенны для нашего

толкования, но не менее важна его манера держать себя и

говорить. Именно по поведению Чацкого в доме Фамусовых,

по его отказу от определенного типа бытового поведения:

   У покровителей зевать на потолок,

   Явиться помолчать,  пошаркать, пообедать,

 Подставить стул, поднять платок... -  

                            

   он безошибочно определяется Фамусовым  как  "опасный

человек".                                              

   Многочисленные документы  отражают различные стороны

бытового поведения дворянского революционера и позволя-

ют  говорить  о декабристе как об определенном культур-

но-историческом и психологическом  типе.  При  этом  не

следует,  конечно, забывать, что каждый человек в своем

поведении не реализует одну какую-либо программу  дейс-

твия, а постоянно осуществляет выбор. Та или иная стра-

тегия поведения диктуется обширным  набором  социальных

ролей.  Каждый отдельный декабрист в своем реальном бы-

товом поведении отнюдь не всегда вел  себя  как  декаб-

рист: он мог действовать как дворянин, как офицер (уже:

гвардеец,  гусар, штабной теоретик), аристократ, мужчи-

на, русский, европеец, молодой человек и проч. и проч. 

   Однако в  этом сложном наборе возможностей существо-

вало и некоторое специальное поведение, особый тип "ре-

чей,  действий и реакций, присущий именно члену тайного

общества.  Природа этого особого поведения нас и  будет

интересовать  главным  образом.  Показательно не только

то,  как мог себя вести декабрист,  но и то,  как он не

мог себя вести, отвергая определенные варианты дворянс-

кого поведения его поры.  Последнее особенно важно  для

понимания  еще  одной стороны вопроса:  многое из того,

что современному читателю кажется "естественной 
       

   "Техническое выражение" Николая Тургенева  в  значе-

нии: "враги общественного просвещения".                

нормой", было решительно несовместимо с поведением  де-

кабриста. Поведение это не будет нами описываться в тех

его проявлениях,  которые совпадали с контурами  облика

русского  просвещенного  дворянина начала XIX столетия.

Мы постараемся указать лишь на специфику, которую нало-

жил декабризм на жизненное поведение тех, кого мы назы-

ваем дворянскими революционерами.                      

   Конечно, каждый из декабристов был живым человеком и

в  определенном  смысле  вел себя неповторимым образом:

Рылеев в быту не похож на Пестеля, Орлов - на Н. Турге-

нева  или Чаадаева.  Поведение людей индивидуально,  но

это не отменяет законности изучения таких проблем,  как

"психология  подростка"  (или любого другого возраста),

"психология женщины" (или мужчины) и-в конечном счете -

"психология  человека".  Необходимо дополнить взгляд на

историю как на поле проявления  разнообразных  социаль-

ных,  общеисторических закономерностей рассмотрением ее

как результата "деятельности людей". Без изучения исто-

рико-психологических  механизмов человеческих поступков

мы неизбежно будем оставаться во власти  весьма  схема-

тичных представлений.  И более того, именно то, что ис-

торические закономерности реализуют себя  не  прямо,  а

посредством  психологических  механизмов,  само по себе

есть важнейший механизм истории. Он избавляет ее от фа-

тальной предсказуемости процессов.                     

   Декабристы были в первую очередь людьми действия.  В

этом сказалась и их установка на практическое изменение

политического  бытия России.  В этом проявился и личный

опыт большинства декабристов как боевых  офицеров,  вы-

росших  в  эпоху  общеевропейских  войн и ценивших сме-

лость,  энергию,  предприимчивость, твердость, упорство

не меньше,  чем умение составить тот или иной программ-

ный документ или провести теоретический диспут. Полити-

ческие доктрины интересовали их,  как правило (конечно,

были и исключения - например,  Н. Тургенев), не сами по

себе,  а  как критерии для оценки и выбора определенных

путей действия.  Ориентация именно на деятельность ощу-

щается  в насмешливых словах Лунина о том,  что Пестель

предлагает "...наперед Енциклопедию написать, а потом к

Революции приступить"101.  Даже те из членов тайных об-

ществ, которые были наиболее привычны к штабной работе,

подчеркивали,  что  "порядок  и формы" нужны именно для

"успешнейшего действия" (слова С. Трубецкого).         

   В этом смысле представляется вполне оправданным  то,

что  мы выделим для рассмотрения лишь один аспект - по-

ведение декабриста,  его поступки, а не внутренний эмо-

циональный  мир.  Необходимо  ввести еще одну оговорку:

декабристы были дворянскими революционерами,  поведение

их  было  поведением русских дворян и соответствовало в

существенных своих сторонах нормам,  сложившимся  между

эпохой  Петра I и Отечественной войной 1812 года.  Даже

отрицая сословные формы поведения, борясь с ними, опро-

вергая  их  в теоретических трактатах,  они оказывались

органически с ними  связанными  в  собственной  бытовой

практике.  Если  целью движения было определенное дейс-

твие  (преобразование  русской  действительности),   то

главной формой действия парадоксально оказалось речевое

поведение декабриста. Трудно назвать эпоху русской жиз-

ни,  в которую устная речь:  разговоры, дружеские речи,

беседы,  проповеди, гневные филиппики - играла бы такую

роль.  От  момента зарождения движения,  который Пушкин

метко определил как "дружеские споры" "между Лафитом  и

Клико",  до  трагических выступлений перед Следственным

комитетом декабристы поражают своей "разговорчивостью",

стремлением  к  словесному  закреплению  своих чувств и

мыслей. Пушкин имел основание так охарактеризовать соб-

рание "Союза благоденствия":                           

   Витийством резким   знамениты 

 Сбирались  члены  сей семьи...   

                                            

   (VI, 523)

   Это давало возможность -  с  позиций  более  поздних

норм и представлений - обвинять декабристов во фразерс-

тве и замене дел словами.  Однако не  только  "нигилис-

ты"-шестидесятники,  но и ближайшие современники, порой

во многом разделявшие идеи  декабристов,  склонны  были

высказываться в этом духе. Чацкий с позиций декабризма,

как показала М.  В. Нечкина, упрекает Репетилова в пус-

тословии и фразерстве. Но он и сам не уберегся от тако-

го же упрека со стороны Пушкина: "Все, что говорит он -

очень умно.  Но кому говорит он все это? Фамусову? Ска-

лозубу?  На бале Московским  Бабушкам?  Молчалину?  Это

непростительно. Первый признак умного человека - с пер-

вого взгляду знать,  с кем имеешь дело..." (Письмо к А.

Бестужеву до конца января 1825 года).                  

   П. Вяземский  в  1826 году,  оспаривая правомерность

обвинения декабристов в цареубийстве,  будет  подчерки-

вать, что цареубийство есть действие, поступок. Со сто-

роны же заговорщиков не было сделано,  по  его  мнению,

никаких  попыток перейти от слов к делу.  Он определяет

их поведение как  "убийственную  болтовню"  ("bavardage

atroce")102  и  решительно оспаривает возможность осуж-

дать за слова как за реализованные деяния. Это не толь-

ко юридическая защита жертв неправосудия.  В словах Вя-

земского есть и указания на то,  что "болтовня" в дейс-

твиях  заговорщиков перевешивала "дело".  Свидетельства

этого рода можно было бы умножить.                     

   Было бы,  однако,  решительным заблуждением видеть в

"витийстве резком" лишь слабую сторону декабризма и су-

дить их тем судом,  которым Чернышевский  судил  героев

Тургенева. Задача историка не в "осуждении" или "оправ-

дании" деятелей, имена которых принадлежат истории, а в

попытке объяснения указанной особенности.              

   Современники выделяли  не  только  "разговорчивость"

декабристов - они подчеркивали также резкость и прямоту

их суждений,  безапелляционность приговоров, "неприлич-

ную",  с точки зрения светских норм, тенденцию называть

вещи своими именами,  избегая условностей светских фор-

мулировок.   Декабристов   характеризовало   постоянное

стремление  высказывать  без  обиняков свое мнение,  не

признавая утвержденного ритуала и правил светского  ре-

чевого поведения. Такой резкостью и нарочитым игнориро-

ванием "речевого приличия" прославился  Николай  Турге-

нев. Подчеркнутая несветскость и "бестактность" речево-

го поведения определялась в близких к декабристам  кру-

гах как "спартанское" или "римское" поведение. Оно про-

тивопоставлялось отрицательно оцениваемому "французско-

му".  Темы,  которые  в светской беседе были запретными

или вводились эвфемистически (например,  вопросы  поме-

щичьей власти,  служебного протекционизма), становились

предметом прямого обсуждения.                          

   Дело в том,  что поведение образованного, европеизи-

рованного  дворянского  общества  Александровской эпохи

было принципиально двойственным.  В сфере идей и "идео-

логической речи" усвоены были нормы европейской культу-

ры,  выросшей на почве просветительства XVffl века.  Но

сфера практического поведения, связанная с обычаем, бы-

том,  реальными условиями помещичьего хозяйства, реаль-

ными обстоятельствами службы, выпадала из области "иде-

ологического" осмысления.  Естественно,  в речевой дея-

тельности она связывалась с устной,  разговорной стихи-

ей,  минимально отражаясь в текстах высокой  культурной

ценности.  Таким образом,  создавалась иерархия поведе-

ний, построенная по принципу нарастания культурной цен-

ности. При этом выделялся низший - чисто практический -

пласт,  который с позиции теоретического сознания  "как

бы не существовал".                                    

   Именно такая плюралистичность поведения, возможность

выбора стилей  поведения  в  зависимости  от  ситуации,

двойственность,  заключавшаяся  в разграничении практи-

ческого и идеологического, характеризовала русского пе-

редового  человека  начала XIX века.  И она же отличала

его от дворянского революционера.  (Вопрос этот  весьма

существен,  поскольку нетрудно отделить облик Скотинина

от облика Рылеева, но значительно содержательнее проти-

вопоставить  Рылеева  Дельвигу  или Николая Тургенева -

его брату Александру).                                 

   Декабрист своим поведением отменял  иерархичность  и

стилевое многообразие поступка. Прежде всего отменялось

различие между устной и письменной речью:  высокая упо-

рядоченность, политическая терминолоточность, синтакси-

ческая завершенность  письменной  речи  переносилась  в

устное  употребление.  Фамусов  имел основание сказать,

что Чацкий "говорит как пишет".  В данном случае это не

только поговорка: речь Чацкого резко отличается от слов

других персонажей именно своей книжностью.  Он "говорит

как пишет", поскольку видит мир в его идеологических, а

не бытовых проявлениях.                                

   Одновременно чисто практическое  поведение  делалось

объектом  не  только  осмысления  в терминах и понятиях

идейно-философского ряда. Оно переходило из разряда не-

оцениваемых  действий  в группу поступков,  осмысляемых

как "благородные" и "возвышенные" или "гнусные", "хамс-

кие" (по терминологии Н. Тургенева) и "подлые"*.
       

   "Хам" в политическом лексиконе Н.  Тургенева обозна-

чало "реакционер",  "крепостник",  "враг  просвещения".

См., например, высказывания вроде: "Тьма и хамство вез-

де и всем овладели" - в письме брату Сергею от  10  мая

1817 г. из Петербурга (Декабрист Н. И. Тургенев. Письма

к брату С. И. Тургеневу. М.; Л., 1936, с. 222).        

Приведем один на редкость выразительный пример.  Пушкин

записал характерный разговор: "Дельвиг звал однажды Ры-

леева к девкам.  "Он женат", - отвечал Рылеев. "Так что

же,  - сказал Дельвиг, - разве ты не можешь отобедать

в  ресторации потому только,  что у тебя дома есть кух-

ня?"" (XII, 159).                                      

   Зафиксированный Пушкиным разговор Дельвига и Рылеева

интересен  не столько для реконструкции реально-биогра-

фических черт их поведения (и тот и другой были  живыми

людьми, действия которых могли регулироваться многочис-

ленными факторами и давать на уровне бытовых  поступков

бесчисленное множество вариантов),  сколько для понима-

ния их отношения к самому принципу поведения.          

   Перед нами - столкновение "игрового" и  "серьезного"

отношения к жизни.  Рылеев - человек серьезного поведе-

ния. Не только на уровне высоких идеологических постро-

ений, но и в быту такой подход подразумевает для каждой

значимой ситуации некоторую единственную норму правиль-

ных действий. Дельвиг, как и арзамасцы или члены "Зеле-

ной лампы",  реализует "игровое" поведение, неоднознач-

ное по сути.  В реальную жизнь переносится ситуация иг-

ры, позволяющая считать в определенных случаях допусти-

мой  условную замену "правильного" поведения противопо-

ложным.                                                

   Декабристы культивировали серьезность как норму  по-

ведения.                                               

   Завалишин характерно подчеркивал, что он "был всегда

серьезным" и даже  в  детстве  "никогда  не  играл"103.

Столь  же  отрицательным  было  отношение декабристов к

культуре словесной игры как форме речевого поведения. В

процитированном обмене репликами собеседники,  по сути,

говорят на разных языках:  Дельвиг совсем не предлагает

всерьез воспринимать его слова как декларацию моральных

принципов - его интересует острота  высказывания,  mot.

Рылеев же не может наслаждаться парадоксом там, где об-

суждаются этические истины.  Каждое его высказывание  -

программа.                                             

   С предельной  четкостью  противопоставление  речевой

игры и гражданственности выразил Милонов в послании Жу-

ковскому,  показав, в какой мере эта грань, пролегавшая

внутри лагеря прогрессивной  молодой  литературы,  была

осознана.                                              

   ...останемся мы каждый при своем -                  

   С галиматьею ты, а я с парнасским жалом;            

   Зовись ты Шиллером, зовусь я Ювеналом;              

   Потомство судит нас, а не твои друзья,              

   А Блудов, кажется, меж нами не судья.               

   Тут дан  важный набор противопоставлений:  галиматья

(словесная игра,  самоцельная шутка) - сатира, высокая,

гражданственная и серьезная; Шиллер, чье имя связывает-

ся с фантазией балладных сюжетов - Ювенал, воспринимае-

мый как поэт-гражданин;  суд литературной элиты, мнение

замкнутого кружка* - мнение потомства.  Для того  чтобы

представить во всей полноте смысл начертанной Милоновым

антитезы,  достаточно указать,  что она очень близка  к

критике  Жуковского  Пушкиным  в  начале  1820-х годов,

включая и выпад против Блу-дова (см. письмо Жуковскому,

датируемое 20-ми числами апреля 1825 года).            

   Визит "к девкам", с позиции Дельвига, входит в сферу

бытового поведения, которое никак не соотносится с иде-

ологическим. Возможность быть одним в поэзии и другим в

жизни не воспринимается им как двойственность и не бро-

сает  тени  на  характер  в целом.  Поведение Рылеева в

принципе едино, и для него такой поступок был бы равно-

силен  теоретическому  признанию права человека на амо-

ральность.  То, что для Дельвига вообще не имеет значе-

ния (не является знаком), для Рылеева было бы носителем

идеологического содержания.  Так разница между свободо-

любцем  Дельвигом  и  революционером  Рылеевым рельефно

проявляется не только на уровне идей или  теоретических

концепций, но и в природе их бытового поведения.       

   Карамзинизм утвердил многообразие поведений, их сме-

ну как норму поэтического отношения к  жизни.  Карамзин

писал:                                                 

   Чувствительной душе  не  сродно  ль изменяться?

  Она мягка как воск,  как зеркало ясна... 

 ...Нельзя ей для тебя единою казаться.105

                               

   Напротив того  -  для  романтизма  поэтическим  было

единство поведения,  независимость поступков от обстоя-

тельств. "Один - он был везде, холодный, неизменный..."

- писал Лермонтов о Наполеоне.  "Будь самим  собою",  -

писал А. Бестужев Пушкину. Священник Мысловский, харак-

теризуя поведение Пестеля на следствии, отмечал:       

   "Везде и всегда был равен себе самому;  ничто не ко-

лебало твердости его".                                 

   "Единство стиля"  в  поведении декабриста имело сво-

еобразную особенность - общую "литературность"  поведе-

ния  романтиков,  стремление все поступки рассматривать

как знаковые.  Это, с одной стороны, приводило к увели-

чению роли жестов в бытовом поведении. (Жест - действие

или поступок,  имеющий не столько практическую  направ-

ленность,  сколько  некоторое  значение;  жест - всегда

знак и символ.  Поэтому всякое действие на сцене, вклю-

чая и действие, имитирующее пол-
                       

   Шиллер здесь - автор баллад,  переводимых Жуковским;

ср.  в статье Кюхельбекера "О  направлении  нашей  поэ-

зии..." презрительный отзыв о Шиллере как авторе баллад

и образце Жуковского - "недозревший Шиллер".  Кюхельбе-

кер В. О направлении нашей поэзии, особенно лирической,

в последнее десятилетие.  - В кн.:  Декабристы. Поэзия,

драматургия, проза, публицистика, литературная критика.

М.; Л., 1951, с. 552. О том, какое раздражение вызывала

обычная  для карамзинистов ссылка на мнение "знаменитых

друзей" вне их лагеря,  откровенно  писал  Н.  Полевой:

"Слова:  знаменитые друзья,  или просто знаменитые,  на

условном тогдашнем языке имело особенное значение" (По-

левой Н. Материалы по истории русской литературы и жур-

налистики тридцатых годов, с. 153).                    

ную освобожденность от театральности, полную естествен-

ность,  - есть жест;  значение его - замысел автора.  И

наоборот: жестовое поведение всегда в той или иной сте-

пени кажется театрализованным.) С  этой  точки  зрения,

бытовое поведение декабриста представилось бы современ-

ному наблюдателю театральным,  рассчитанным на зрителя.

Следует сразу же сказать, что "театральность" поведения

в предлагаемом здесь смысле никак не означает его неис-

кренности или каких-либо иных негативных характеристик.

Это лишь указание,  что  поведение  получает  некоторый

сверхбытовой смысл,  причем оцениваются не сами поступ-

ки, а их символическое значение.                       

   Однако подчеркнутое внимание к слову, жесту, поведе-

нию в целом,  которое придает ему,  в наших глазах, ха-

рактер театрализованное(tm), для самого декабриста свя-

зывалось  с восприятием себя как исторического лица,  а

своих поступков - как исторических. Вступление в тайное

общество осознавалось декабристом как переход в мир ис-

торических лиц.  Тайное общество - союз великих  людей.

Поведение  же великого человека должно коренным образом

отличаться от обыденной жизни пошлого человечества. Оно

принадлежит Истории и будет изучаться философами,  вос-

певаться поэтами.                                      

   Осознание себя  как  исторического  лица  заставляло

оценивать свою жизнь как цепь сюжетов для будущих исто-

риков,  а вслед за ними - поэтов, художников, драматур-

гов. С этой позиции в оценку собственной реальной жизни

невольно вмешивался взгляд со стороны - с точки  зрения

потомства.  Потомок - зритель и судья того, что великие

люди разыгрывают на арене истории.  И декабрист  всегда

ощущает  себя на высокой исторической сцене.  Отчетливо

это чувство проявилось в словах самого молодого из  де-

кабристов,  Александра Одоевского,  с которыми он вышел

из квартиры Рылеева на Сенатскую площадь: "Умрем, брат-

цы, ах, как славно умрем!" С точки зрения политического

деятеля,  общая гибель связана с неудачей,  провалом и,

следовательно,  может вызывать лишь горькие чувства. Но

с точки зрения грядущего историка,  поэта  или  трагика

героическая смерть может выглядеть величественнее,  чем

прозаическая победа.                                   

   "Литературность" и  "театральность"   практического,

будничного  поведения приводила к перемещению привычных

смысловых связей. В обычной жизни слово вызывает посту-

пок:  сказанное  словами получает реальное завершение в

действии. В жизненном поведении декабриста, как на сце-

не,  порядок оказывается противоположным:  поступок как

практическое действие увенчивался Словом - его  итогом,

оценкой,  раскрытием его символического смысла. То, что

сделано,  но осталось не названным в теоретической дек-

ламации, в записи историка или в каком-либо еще тексте,

- пропало для памяти потомства и как бы не  существует.

В  жизни  слово существует,  если влечет за собой дейс-

твие,  - в воззрениях декабриста  поступок  существует,

если  увенчивается Словом.  Чуждый романтизму Гёте про-

возгласит в "Фаусте",  перефразируя Библию:  "В  начале

было  Дело".  Для просветителя XVIII века в начале было

Слово. Для декабриста Слово было и началом, и венцом, и

импульсом к историческому действию,  и его высшим смыс-

лом.                                                   

   Бытовой язык светского общества был разнообразно эв-

фемистичен. Вспомним знаменитое гоголевское "я облегчи-

ла себе нос",  заменявшее в речи провинциальных дам на-

зывание  "неприличных"  действий.  Связь такого языка с

карамзинизмом отчетливо улавливалась современниками. Не

случайно и литературному языку карамзинистов,  и светс-

кой речи уже в декабристскую эпоху предъявлялось одно и

то  же  обвинение  - в жеманстве.  Тенденция ослаблять,

"разбалтывать" связь между словом и тем,  что оно обоз-

начает,  позже вызывала у Л. Толстого устойчиво отрица-

тельное  отношение  как  проявление  лицемерия  в  речи

светских людей.                                        

   На том же принципе словесного "облагораживания" низ-

кой деятельности  строилась  чиновническая  подьяческая

речь  с ее "барашком в бумажке",  означающим взятку,  и

эвфемистическим "надо  доложить"  в  значении  "следует

увеличить  сумму",  специфическими  значениями глаголов

"давать" и "брать".  Вспомним хор чиновников в  "Ябеде"

Капниста:  "Бери,  большой тут нет науки..." Вяземский,

комментируя эти стихи,  писал: "Тут дальнейших объясне-

ний не требуется:  известно,  о каком бранье речь идет.

Глагол пить также само собой равняется  глаголу  пьянс-

твовать...   Другой начальник говорил,  что когда

приходится ему подписывать формулярные списки и вносить

в  определенные  графы слово достоин и способен,  часто

хотелось бы ему прибавить: "способен ко всякой гадости,

достоин всякого презрения""106.                        

   На этой  основе происходило порой перерастание прак-

тического языка канцелярий в тайный язык,  напоминающий

жреческий язык для посвященных.  От посетителя требова-

лось не  только  выполнение  некоторых  действий  (дача

взятки), но и умение разгадать загадки, поскольку по их

принципу строилась речь чиновников.  На этом  построен,

например,  разговор  Варравина и Муромского в "Деле" А.

Сухово-Кобылина. Образец такого же приказного языка на-

ходим у А. Чехова:                                     

   " - Дай-ка нам,  братец, полдиковинки и двадцать че-

тыре неприятности.                                     

   Половой немного погодя подал на  подносе  полбутылки

водки и несколько тарелок с разнообразными закусками. -

Вот что,  любезный,  - сказал ему Початкин, - дай-ка ты

нам  порцию главного мастера клеветы и злословия с кар-

тофельным пюре" .                                      

   Однако отказ от эвфемизмов, требование называть вещи

своими  именами не сделали лексику декабриста стилисти-

чески "низкой",  вульгарной или  даже  просто  бытовой.

Достаточно сопоставить стиль речей Чацкого и московских

"старух" и "стариков", чтобы понять еще одно резкое от-

личие декабристского языка от языка света. Язык Чацкого

книжен и патетичен, язык "грибоедовской Москвы" - сочен

и  привлекает нас сейчас богатством смысловых оттенков.

Но с позиций самого Грибоедова,  речи Чацкого - патети-

ческий и гневный язык гражданина, а Москва говорит язы-

ком "старух зловещих, стариков".                       

   И наконец,  слово декабриста - всегда слово,  гласно

сказанное. Декабрист публично называет вещи своими име-

нами, "гремит" на балу и в обществе, поскольку именно в

таком  назывании  видит  освобождение человека и начало

преобразований.  Федор Глинка - один из  активнейших  и

трогательно благородных людей эпохи,  писатель,  боевой

офицер, полковник гвардии и полунищий бессребреник, идя

на бал, записывает:                                    

   "Порицать 1) Аракчеева и Долгорукова, 2) военные по-

селения,  3) рабство и палки,  4) леность  вельмож,  5)

слепую  доверенность  к правителям канцелярий..."108 Он

идет на бал как на кафедру - "греметь" и  поучать.  Тут

же  на балу он оглашает случаи крепостнических злоупот-

реблений и организует подписки для выкупа на волю  кре-

постного поэта или скрипача. Конечно, такое поведение в

свете казалось наивным и смешным.  Простодушен Ф. Глин-

ка, "неуклюж" В. Кюхельбекер, неловок и "бестактен" Пь-

ер Безухов в "Войне и мире".  Однако прямолинейность  и

даже некоторая наивность,  способность попадать в смеш-

ные,  со светской точки зрения,  положения были так  же

совместимы  с  поведением  декабриста,  как и резкость,

гордость и даже  романтическое  высокомерие.  Поведение

декабриста  абсолютно исключает вовсе не эти "страннос-

ти",  а уклончивость, игру оценками, способность "попа-

дать в тон" - не только в духе Молчалина,  но и в стиле

Петра Степановича Верховенского из "Бесов"  Достоевско-

го.                                                    

   Все эти  особенности  речевого поведения декабриста,

по сути дела,  глубоко парадоксальны, так как находятся

в сложном и противоречивом отношении к проблеме конспи-

рации, подпольной деятельности.                        

   Революционер - всегда разрушитель и  борец.  Поэтому

без  понятия  конспиративности  революционности быть не

может.  Вместе с  тем,  однако,  положение  подпольщика

очень сложно соотносится с бытом и принятым поведением.

Конспиратор вне круга "своих",  погруженный в мир враж-

дебного ему общества, может вести себя двумя способами.

   Первый способ - романтический: оставаясь конспирато-

ром,  революционер не только не скрывает в обществе та-

инственного характера своей жизни,  но,  напротив, вся-

чески его подчеркивает. Он не "нисходит" до того, чтобы

прятать от общества свои убеждения, и, вступая в проти-

воречие с  самой  сущностью  конспирации,  театрализует

свою речь,  интонации,  жесты, одежду и т. д. Это - ха-

рактерная черта романтической революционности.  Так, М.

В. Петрашевский в 1840-х годах шокировал общество и од-

новременно привлекал к себе его  внимание  подчеркнутой

экстравагантностью  одежды (квадратный цилиндр!) и пос-

тупков. В интересующее нас время Ник. Тургенев подводил

под  такое нарочитое нарушение конспиративности своеоб-

разную теорию.  Он говорил,  что свободные взгляды были

приобретены молодежью не для того, чтобы нравиться "ха-

мам". Не случайно в эпоху декабризма конспирация прояв-

лялась в том,  чтобы скрывать от "гасильников" конкрет-

ные решения и планы тайного общества, но самый факт су-

ществования общества и даже его состав,  список револю-

ционеров-"конспираторов" практически не был секретным.

Он  был  известен и императору,  и очень широкому кругу

лиц. Не случайно в дальнейшем, в 1821 году, декабристам

пришлось  прибегнуть  к фиктивному роспуску тайного об-

щества,  чтобы воскресить совсем исчезнувшую  конспира-

цию.                                                   

   Перед нами - странная,  парадоксальная ситуация, ко-

торая впоследствии будет часто сбивать с толку  истори-

ков:  декабристы выступают как странные "неконспиратив-

ные конспираторы", члены тайных обществ, которые счита-

ют неблагородным делать из своих взглядов тайну. Позже,

во время следствия,  некоторые, нарочито смешивая конс-

пирирование  с  ложью,  будут  играть  на декабристском

представлении о неразрывности правдивости и чести. Иск-

ренность декабристов на следствии, до сих пор повергаю-

щая в изумление исследователей,  логически вытекала  из

убежденности дворянских революционеров в том, что нет и

не может быть разных видов честности.                  

   Второй, не романтический  ("реалистический")  способ

жизни  революционера  связывает конспирацию с правом на

двойное поведение. Чернышевский вводит в роман "Что де-

лать?" свой вымышленный разговор с Рахметовым. Рахметов

повергает повествователя в недоумение  заявлением:  "Вы

или лгун,  или подлец".  Если перевести эти слова с ус-

ловно-конспиративного языка на реально-политический, то

они должны читаться так:  "Вы или конспиратор (^лжец"),

или пустой болтун-либерал ("подлец")".  Таким  образом,

конспиративность  прямо  подразумевает  необходимость и

оправданность неискренности ("лжи") в отношениях с  по-

литическими противниками.  Искренность в этих ситуациях

вызывает презрение как политическая незрелость и  прек-

раснодушие.  Нормой для революционера оказывается жизнь

в двойном мире - высокой моральности со "своими" и раз-

решенного аморализма в отношениях с прр-тивниками.     

   Романтиков XX века (типа Андрея Белого) мучили обра-

зы революционера-конспиратора,  сыщика-конспиратора как

людей-двойников (традиция,  восходящая к Ф. Достоевско-

му).  Для  романтика  декабристской  эпохи  конспирация

всегда оставалась чем-то вынужденным и сомнительным. Ей

противостояла героическая публичность открытого  агита-

ционного жеста.                                        

   Может показаться,  что  эта характеристика применима

не к декабристу вообще, а лишь к деятелям периода "Сою-

за благоденствия", когда "витийство на балах" входило в

установку общества.  Известно,  что в  ходе  дальнейшей

тактической  эволюции тайных обществ акцент был перене-

сен на конспирацию.  Новая тактика  заменила  светского

пропагандиста заговорщиком.                            

   Однако изменение в области тактики борьбы не привело

к коренному сдвигу в стиле поведения.  Становясь  заго-

ворщиком  и  конспиратором,  декабрист не начинал вести

себя в салоне "как все". Никакие конспиративные цели не

могли его склонить к поведению Молчалина. Выражая оцен-

ку уже не пламенной тирадой, а презрительным словом или

гримасой,  он оставался в бытовом поведении "карбонари-

ем".  Поскольку бытовое поведение не могло быть предме-

том для прямых политических обвинений,  его не прятали,

а наоборот - подчеркивали,  превращая в некоторый опоз-

навательный знак.                                      

   Д. И. Завалишин, прибыв в Петербург из кругосветного

плавания в 1824 году,  повел себя так (причем именно  в

сфере бытового поведения:                              

   он отказался  воспользоваться рекомендательным пись-

мом к Аракчееву), что последний сказал Батенькову: "Так

это-то Завалишин. Ну послушай же, Гаврило Степаныч, что

я тебе скажу:  он должно быть  или  величайший  гордец,

весь  в  своего батюшку,  или либерал"109.  Характерно,

что,  по представлению Аракчеева,  "гордец" и "либерал"

должны себя вести одинаково.  Любопытно и другое: своим

поведением Завалишин,  еще не успев вступить на полити-

ческое поприще, себя демаскировал. Однако никому из его

друзей-декабристов не пришло в голову  обвинять  его  в

этом, хотя они были уже не восторженными пропагандиста-

ми эпохи "Союза благоденствия", а конспираторами, гото-

вившимися к решительным выступлениям. Напротив, если бы

Завалишин,  проявив умение  маскировки,  отправился  на

поклон  к  Аракчееву,  поведение его,  вероятнее всего,

вызвало бы осуждение, а сам он возбудил бы к себе недо-

верие.  Характерно, что близость Батенькова к Аракчееву

вызывала неодобрение в кругах заговорщиков.            

   Показателен и такой пример.  Катенин в 1824 году  не

одобряет характер Чацкого именно за те черты "пропаган-

диста на балу",  в которых М.  В.  Нечкина  справедливо

увидела отражение тактических приемов "Союза благоденс-

твия".  "Этот Чацкий,  - пишет Катенин, - главное лицо.

Автор вывел его con amore, и по мнению автора, в Чацком

все достоинства и нет порока,  но по мнению  моему,  он

говорит  много,  бранит все и проповедует некстати"110.

Однако всего за несколько месяцев до этого высказывания

Катенин, убеждая своего друга Бахтина выступать в лите-

ратурной полемике открыто,  без псевдонимов, с исключи-

тельной  прямотой  сформулировал  требование  не только

словами,  но и всем поведением открыто  демонстрировать

убеждения: "Обязанность теперь стоять за себя и за пра-

вое дело,  говорить истину не заикаясь,  смело  хвалить

хорошее и обличать дурное,  не только в книгах,  но и в

поступках (курсив мой.  - Ю.  Л.),  повторять сказанное

им,  повторять непременно, чтобы плуты не могли притво-

ряться, будто не слыхали, заставить их сбросить личину,

выйти на поединок и, как выйдут, забить их до полусмер-

ти"111.                                                

   Нужды нет,  что под "правым делом"  Катенин  понимал

пропаганду  своей  литературной программы и собственных

заслуг перед словесностью.  Для того  чтобы  личностное

содержание можно было облекать в такие слова,  сами эти

выражения должны были уже сделаться,  в своем общем со-

держании, паролем целого поколения.                    

   То, что именно бытовое поведение в целом ряде случа-

ев позволяло молодым  либералам  отличить  "своего"  от

"гасильника",  характерно именно для дворянской культу-

ры,  создавшей чрезвычайно сложную и разветвленную сис-

тему  знаков  поведения.  Однако в этом же проявились и

специфические черты, отличающие декабриста как дворянс-

кого революционера.  Характерно,  что бытовое поведение

сделалось одним из критериев отбора  кандидатов  в  об-

щество.  Именно  на этой основе возникало специфическое

для декабристов рыцарство,  которое,  с одной  стороны,

определило  нравственное обаяние декабристской традиции

в русской культуре,  а с другой - сослужило  им  плохую

службу  в  трагических  условиях следствия и неожиданно

обернулось нестойкостью.  Декабристы не были психологи-

чески подготовлены к тому, чтобы действовать в условиях

узаконенной подлости.                                  

   Элементы поведения образуют иерархию:  жест - посту-

пок  - поведенческий текст.  Последний следует понимать

как законченную цепь осмысленных поступков, заключенную

между намерением и результатом.                        

   Каждодневное поведение  декабриста не может быть по-

нято без рассмотрения не только жестов и поступков,  но

и отдельных и законченных единиц более высокого порядка

- поведенческих текстов.                               

   Подобно тому,  как жест и поступок дворянского рево-

люционера  получали  для него и окружающих смысл,  пос-

кольку имели своим значением слово,  любая цепь поступ-

ков становилась текстом (приобретала значение), если ее

можно было прояснить связью с определенным литературным

сюжетом. Гибель Цезаря и подвиг Катона, пророк, облича-

ющий и проповедующий,  Тиртей,  Оссиан или Баян, поющие

перед  воинами накануне битвы (последний сюжет был соз-

дан Нарежным),  Гектор, уходящий на бой и прощающийся с

Андромахой,  -  таковы  были сюжеты,  которые придавали

смысл той или иной цепочке бытовых поступков.          

   Такой подход подразумевал "укрупнение" всего поведе-

ния,  распределение  между  реальными знакомыми типовых

литературных масок,  идеализацию места  и  пространства

действия (реальное пространство осмыслялось через лите-

ратурное).  Так,  Петербург в послании Пушкина Глинке -

Афины, сам Ф. Глинка - Аристид. Это не только результат

трансформации жизненной ситуации в стихах Пушкина в ли-

тературную.  Активно  происходит и противоположный про-

цесс: в жизненной ситуации становится значимым (и, сле-

довательно, заметным для участников) то, что может быть

отнесено к литературному сюжету. Так, Катенин аттестует

себя приятелю своему Н. И. Бахтину в 1821 году как сос-

ланного "недалеко от  Сибири"112.  Этот  географический

абсурд (Костромская губерния,  куда был сослан Катенин,

ближе не только к Москве,  но и к Петербургу, чем к Си-

бири, это ясно и Катенину, и его корреспонденту) объяс-

няется тем,  что Сибирь уже вошла к этому времени в ли-

тературные сюжеты и в устную мифологию русской культуры

как место ссылки,  она ассоциировалась в этой  связи  с

десятками  исторических  имен (в Сибирь приведет Рылеев

своего Войнаровского, а Пушкин - самого себя в "Вообра-

жаемом разговоре с Александром I").  Кострома же в этом

отношении ни с чем не ассоциируется. Следовательно, по-

добно тому как Афины означают Петербург, Кострома озна-

чает Сибирь, то есть ссылку.                           

   Отношение различных типов искусства к поведению  че-

ловека строится по-разному. Оправданием реалистического

сюжета служит утверждение,  что именно так  ведут  себя

люди в действительности. Классицизм полагал, что по об-

разцам искусства люди должны вести себя в идеальном ми-

ре.  Романтизм  предписывал  читателю поведение,  в том

числе и  бытовое.  При  кажущемся  сходстве  второго  и

третьего  принципов,  разница между ними весьма сущест-

венна. Идеальное поведение героя классицизма реализует-

ся  в  идеальном  же пространстве литературного текста.

Попытаться перенести его в жизнь  может  лишь  исключи-

тельный человек, возвысившийся до идеала. Для большинс-

тва же читателей и зрителей классицистического произве-

дения  поведение  литературных персонажей - лишь возвы-

шенный идеал, долженствующий облагородить их практичес-

кое поведение, но отнюдь не воплотиться в нем.         

   Романтическое поведение  в этом отношении более дос-

тупно.  Оно включает в себя не только литературные доб-

родетели,  но и литературные пороки (например,  эгоизм,

преувеличенная демонстрация которого  входила  в  норму

"бытового байронизма":                                 

   Лорд Байрон  прихотью  удачной 

Облек в унылый романтизм  

   И безнадежный эгоизм.

   (3, XII)

   Уже то,  что литературным героем романтизма был сов-

ременник,  существенно  облегчало  подход  к тексту как

программе реального будущего поведения читателя.  Герои

Байрона  и Пушкина-романтика,  Марлинского и Лермонтова

порождали целую фалангу подражателей из  числа  молодых

офицеров и чиновников,  которые перенимали жесты, мими-

ку, манеру поведения литературных персонажей. Если реа-

листическое произведение подражает действительности, то

в случае с романтизмом  сама  действительность  спешила

подражать литературе.  Для реализма характерно, что оп-

ределенный тип поведения рождается  в  жизни,  а  потом

проникает  на  страницы  литературных  текстов (умением

подметить в самой жизни зарождение новых норм  сознания

и поведения славился,  например, И. Тургенев). В роман-

тическом произведении новый тип человеческого поведения

зарождается  на  страницах  текста и оттуда переходит в

жизнь.                                                 

   Разумеется, отношение романтического поведения в ли-

тературе и в жизни тоже достаточно сложно и не единооб-

разно.  Прежде всего,  сам "высокий" романтизм Байрона,

Пушкина,  Рылеева  или Лермонтова довольно быстро обрел

своих двойников - романтизм опошлившийся и  романтичес-

кую автопародию. Коренное отличие последних от "высоко-

го" романтизма - это отличие  вторичного  искусства  от

первичного.  Романтический поэт воссоздает в своем про-

изведении трагические и гигантские, возведенные к абсо-

люту законы мира - пародийные или опошленные произведе-

ния воссоздают романтическое воссоздание законов  мира.

Это  - изображения изображений или подражания изображе-

ниям. Подлинно романтический мир Байрона или Лермонтова

всегда  являлся  как  шокирующий  своей неожиданностью,

"бьющий" читателя непредсказуемостью. Романтический по-

эт никогда не знает,  что такое завершенность, не приз-

нает ее,  и сам,  как Лермонтов или Гейне, готов первым

осмеять  "законченный",-лишенный  непредсказуемости ро-

мантизм. Не случайно никто не создал столько пародий на

романтизм,  как сами романтики. Псевдоромантический мир

подражаний романтизма романтизму  насквозь  состоит  из

штампов,  и  потому невозможно писать "как Лермонтов" и

очень легко подражать ученикам Марлинского.            

   И в области читательского  поведения  также  имелось

коренное различие между высоким романтизмом и его опош-

ленными двойниками.  Поведение декабристов и жен декаб-

ристов,  хотя и вдохновленное литературой, было в прин-

ципе непредсказуемым.  Не случайно в Петербурге  долгое

время были уверены, что жены ссыльных или совсем не по-

едут в Сибирь,  или вскоре вернутся.  Генерал  Раевский

проявил глубокое понимание своей дочери Марии: умирая с

портретом дочери в руках,  он сказал,  что она -  самая

удивительная  из всех известных ему женщин ("удивитель-

ное" поведение - высшая похвала).                      

   "Массовый" романтизм поведения читателей Марлинского

был, в основах своих, подражанием подражанию. Даже ори-

ентируясь на "мир Лермонтова", он реально воссоздавал в

своем поведении мир эпигонов романтизма, хотя, повторяя

слова,  жесты, поступки их героев, субъективно мог ощу-

щать себя "истинно романтической" личностью.  Совсем не

случайно бытовой двойник  романтического  героя  уже  в

1840-х годах сделался предметом иронического разоблаче-

ния Некрасова, Тургенева, Гончарова:                   

   Его любимый идеал                                   

   Был Александр Марлинский,                           

   Но он всему предпочитал                             

   Театр Александрийский.113                           

   Это был человек опошленного, предельно предсказуемо-

го  поведения.  Трагизм дуэли Лермонтова,  в частности,

связан с тем, что его противник был типичным "читателем

романтизма" - из тех,  о которых писал Некрасов. Как за

романтизмом шел его опошленный двойник,  а за Печориным

- Грушницкий, так за Лермонтовым следовал Мартынов. Ро-

мантик Мартынов был  самым  предсказуемым  человеком  в

лермонтовском окружении. Декабристы были романтическими

героями, а декабристки - романтическими женщинами. Мар-

тынов  изображал романтического героя.  Люди этого типа

могли подражать Лермонтову,  но они всегда  прочитывали

его как Марлинского.  Романтический поэт был убит чита-

телем - подражателем романтизма. И это не случайно, по-

тому  что  для романтического поэта "сниженный" двойник

его героев - всегда пошляк,  а для пошлости нет  ничего

более  оскорбительного,  чем  быть  опознанной как пош-

лость.                                                 

   Поведение декабриста,  как говорилось, было отмечено

печатью романтизма: поступки и поведенческие тексты оп-

ределялись сюжетами литературных произведений, типовыми

литературными ситуациями или же именами, суггестировав-

шими в себе сюжеты.  В этом смысле восклицание Пушкина:

"Вот  Кесарь  -  где же Брут?" - легко расшифровывалось

как программа будущего поступка.                       

   Характерно, что только обращение к некоторым литера-

турным  образцам позволяет нам в ряде случаев расшифро-

вать загадочные,  с иной точки зрения,  поступки  людей

той эпохи.  Так, например, современников, а затем и ис-

ториков неоднократно ставил в тупик поступок П. Я. Чаа-

даева,  вышедшего  в отставку в самом разгаре служебных

успехов,  после свидания с царем в Троппау в 1820 году.

Как  известно,  Чаадаев  был адъютантом командира гвар-

дейского корпуса генерал-адъютанта И.  В. Васильчикова.

После  "семеновской  истории" он вызвался отвезти Алек-

сандру I, находившемуся на конгрессе в Троппау, донесе-

ние о бунте в гвардии.  Современники увидели в этом же-

лание выдвинуться за счет несчастья товарищей и  бывших

однополчан  (в  1812  году Чаадаев служил в Семеновском

полку).                                                

   Если такой поступок со стороны известного своим бла-

городством  Чаадаева показался необъяснимым,  то неожи-

данный выход его в отставку вскоре после свидания с им-

ператором  вообще поставил всех в тупик.  Сам Чаадаев в

письме к своей тетке А.  М. Щербатовой от 2 января 1821

года так объяснял свой поступок:  "На этот раз, дорогая

тетушка,  пишу вам,  чтобы сообщить положительным обра-

зом, что я подал в отставку...  Моя просьба вызва-

ла среди некоторых настоящую сенсацию. Сначала не хоте-

ли верить,  что я прошу о ней серьезно,  затем пришлось

поверить,  но до сих пор никак не могут понять,  как  я

мог решиться на это в ту минуту, когда я должен был по-

лучить то,  чего,  казалось,  я желал,  чего так желает

весь  свет и что получить молодому человеку в моем чине

считается самым лестным...Дело в том, что я дейс-

твительно  должен  был быть назначен флигель-адъютантом

по возвращении Императора,  по крайней мере  по  словам

Васильчикова.  Я  нашел  более забавным пренебречь этой

милостью,  чем получить ее. Меня забавляло выказать мое

презрение людям, которые всех презирают"114.           

   А. Лебедев  считает,  что этим письмом Чаадаев стре-

мился "успокоить тетушку",  якобы весьма заинтересован-

ную в придворных успехах племянника. Это представляется

весьма сомнительным:  дочери известного фрондера  князя

М. Щербатова не нужно было объяснять смысл аристократи-

ческого презрения к придворному карьеризму. Если бы Ча-

адаев вышел в отставку и поселился в Москве большим ба-

рином, фрондирующим членом Английского клуба, поведение

его не казалось бы современникам загадочным,  а тетушке

- предосудительным. Но в том-то и дело, что его заинте-

ресованность в службе была известна,  что он явно домо-

гался личного свидания с государем, форсируя свою карь-

еру,  шел  на конфликт с общественным мнением и вызывал

зависть и злобу тех сотоварищей по службе,  которых  он

"обходил" вопреки старшинству. Следует помнить, что по-

рядок служебных повышений по старшинству службы был не-

писаным,  но исключительно строго соблюдавшимся законом

продвижения по лестнице чинов.  Обходить его противоре-

чило кодексу товарищества и воспринималось в офицерской

среде как нарушение правил чести.                      

   Именно соединение явной заинтересованности в карьере

-  быстрой и обращающей на себя внимание - с доброволь-

ной отставкой перед тем,  как эти  усилия  должны  были

блистательно  увенчаться,  составляет  загадку поступка

Чаадаева.  Племянник Чаадаева М.  Жихарев позже вспоми-

нал:  "Васильчиков  с донесением к государю отправил...

Чаадаева,  несмотря на то, что Чаадаев был младший адъ-

ютант и что ехать следовало бы старшему".  И далее: "По

возвращении [Чаадаева] в Петербург, чуть ли не по всему

гвардейскому  корпусу  последовал против него всеобщий,

мгновенный взрыв неудовольствия,  для чего он принял на

себя  поездку  в  Троппау и донесение государю о .семе-

новской истории". Ему, говорили, не только не следовало

ехать, не только не следовало на поездку набиваться, но

должно было ее всячески от себя  отклонять".  И  далее:

"Что вместо того,  чтобы от поездки отказываться, он ее

искал и добивался, для меня также не подлежит сомнению.

В  этом  несчастном случае он уступил прирожденной сла-

бости непомерного тщеславия; я не думаю, чтобы при отъ-

езде  его из Петербурга перед его воображением блистали

флигель-адъютантские  вензеля  на   эполетах   столько,

сколько сверкало очарование близкого отношения,  корот-

кого разговора,  тесного сближения  с  императором"115.

Жихареву, конечно, был недоступен внутренний мир Чаада-

ева,  но многое он знал лучше других  современников,  и

слова его заслуживают внимания.                        

   Ю. Тынянов считает,  что во время свидания в Троппау

Чаадаев пытался объяснить царю связь "семеновской исто-

рии"  с крепостным правом и склонить Александра на путь

реформ. Идеи Чаадаева, по мнению Тынянова, не встретили

сочувствия у царя, и это повлекло разрыв. "Неприятность

встречи с царем и доклада ему была  слишком  очевидна".

Далее Тынянов называет эту встречу "катастрофой"116.  К

этой гипотезе присоединяется и А. Лебедев.             

   Догадка Тынянова,  хотя она и убедительнее всех дру-

гих предлагавшихся до сих пор объяснений,  имеет уязви-

мое звено:  ведь разрыв между императором  и  Чаадаевым

последовал  не сразу после встречи и доклада в Троппау.

Напротив того,  значительное повышение по службе, кото-

рое должно было стать следствием свидания,  равно как и

то, что после повышения Чаадаев оказался бы в свите им-

ператора, свидетельствует о том, что разговор императо-

ра и Чаадаева не был причиной разрыва и  взаимного  ох-

лаждения.  Доклад Чаадаева в Троппау трудно истолковать

как служебную катастрофу.  "Падение" Чаадаева,  видимо,

началось позже:  царь,  вероятно, был неприятно изумлен

неожиданным прошением об отставке,  а затем раздражение

его  было  дополнено упомянутым выше письмом Чаадаева к

тетушке, перехваченным на почте. Хотя слова Чаадаева об

его презрении к людям, которые всех презирают, метили в

начальника Чаадаева,  Васильчикова,  император  мог  их

принять на свой счет. Да и весь тон письма ему, вероят-

но,  показался недопустимым.  Видимо,  это  и  были  те

"весьма"  для  Чаадаева "невыгодные" сведения о нем,  о

которых писал князь Волконский Васильчикову  4  февраля

1821  года  и в результате которых Александр I распоря-

дился отставить Чаадаева без производства  в  следующий

чин.  Тогда же император "изволил отзываться о сем офи-

цере весьма с невыгодной стороны",  как  позже  доносил

великий князь Константин Павлович Николаю I.           

   Таким образом, нельзя рассматривать отставку как ре-

зультат конфликта с императором,  поскольку самый конф-

ликт был результатом отставки.                         


К титульной странице

Вперед

Назад